Меня усадили между Гроцием и пустующим стулом, видимо, это было место Хазебрука. Я сел, и в ту же секунду один из лакеев — тот, что стоял у серванта — бесшумно оказался у меня за спиной. Я даже не услышал шагов, только почувствовал лёгкое движение воздуха. Он наполнил мой бокал вином, поставил кувшин на стол и так же бесшумно отступил на своё место. Ни слова, ни взгляда.

— Попробуйте вино, местер де Монферра, — раздался голос Хазебрука, который вошёл в комнату как раз в этот момент. — Бургундское, дядя специально для такого случая приберёг.

Он улыбнулся, усаживаясь рядом, и я заметил, как лакей у стены чуть заметно кивнул ему — знак, что всё в порядке, гость принят, вино налито.

Я отпил. Вино было лёгкое, водянистое, с лёгкой кислинкой в послевкусии. Хорошее вино. За столом уже шёл разговор о ценах на медь, на чугун, на пушки и мушкеты, о том, что оружейники работают в несколько смен, потому что заказов много, а металла не хватает. Мейер говорил густым, чуть сиплым голосом, Кокк вставлял короткие замечания, Гроций больше слушал, но иногда задавал вопросы, которые показывали, что он в теме.

Ван Лоон сидел во главе стола, слушал, изредка кивал. Хазебрук тоже молчал, время от времени подавал знак лакеям, и они бесшумно меняли блюда, подливали вино, убирали использованные тарелки. Работали они слаженно, как одно целое. Один уносил, другой появлялся с новым блюдом ровно в тот момент, когда предыдущее следовало заменить.

Я смотрел на эту механику краем глаза и думал, сколько же это стоит — содержать такую вышколенную обслугу, да ещё в чужом городе, в доме, который сняли на время. Ван Лоон явно не бедствует.

Разговор постепенно перетёк на общие темы. Кто что слышал про Испанские Нидерланды, про новые пошлины, про то, что в Гааге опять что-то затевают. Говорили осторожно, полунамёками.

— А вы, местер де Монферра, — обратился ко мне Мейер, — Как вы смотрите на перспективы? Говорят, вы недавно в Льеже, а уже успели и почту наладить, и медью заняться.

— Я смотрю с оптимизмом, — ответил я. — Спрос на оружие растёт. Значит, будет расти и спрос на медь. Оружейники здесь лучшие в Европе, да и наверное во всём мире. Почему бы на этом не заработать?

— Это верно, — кивнул Мейер.

Гроций вдруг подал голос:

— А вы слышали про японскую медь? Говорят, качество отличное, запасы огромные. И у нас практически монополия.

Я посмотрел на него. Он смотрел открыто, с интересом, но его в глазах пряталась та же искорка, что и у Хазебрука днём.

— Да вот прямо вчера, слышал от местера Хазебрука, — сказал я. — Честно говоря, никогда не имел с ней дела. Дорого, наверное, везти?

— Всё зависит от объемов, — заметил Гроций. — Если объёмы хорошие, то можно будет и рискнуть. Но это перспективы.

Ван Лоон кашлянул, привлекая внимание.

— Господа, давайте не будем забивать голову гостю торговыми тонкостями. Месье де Монферра, лучше попробуйте вот это, — он указал на рыбу на моей тарелке. — Местный лосось из Мааса. Говорят, в этих местах это лучшая рыба.

Я попробовал. Рыба действительно таяла во рту.

За окном давно стемнело. Свечи оплыли, и лакеи, словно по команде, заменили их на новые. Где-то через час, когда вино развязало языки, а еда осела приятной тяжестью, начали расходиться. Мы пожимали руки, благодарили хозяина, договаривались встретиться ещё.

Я вышел на улицу. Ночь была прохладная, но в меру. Небо чистое, звёзды крупные, яркие. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук разносился по пустынной улице далеко-далеко.

В конторе горел свет. Жак сидел за столом, перед ним стояла кружка с пивом и лежала раскрытая книга. Увидев меня, он поднял голову.

— Начал гулять по ночам? — спросил он с кривой улыбкой.

— Дела, — ответил я.

Он хмыкнул, но спрашивать не стал.

Я поднялся к себе, разделся, лёг. Долго смотрел в потолок, по которому скользили тени от веток и думал о том, что сегодняшний разговор был словно тот лосось — приятный, хорошо приготовленный и маслянисто-скользкий. Только что был, и уже растаял, а послевкусие осталось.

После того первого ужина на улице Ор-Шато всё пошло своим чередом. Раз в неделю, иногда чуть чаще, я получал приглашение через записку, которую приносил молчаливый слуга в серой ливрее. Я одевался в парадный камзол, надевал сапоги с пряжками и шёл к старому дому.

Снег сошёл совсем, лужи высохли. Воробьи орали по-прежнему, теперь к ним добавились скворцы и ещё какие-то птицы, названий которых я не знал. Кузницы работали без остановки, и дым над крышами стоял такой густой, что иногда казалось, что это не город, а одна большая печь.

На ужинах всё повторялось с завидным постоянством, с небольшими вариациями. Те же лица, тот же порядок, те же лакеи, двигающиеся как тени. Ван Лоон за столом, Хазебрук рядом, Мейер, Кокк, Гроций — они появлялись не всегда все сразу, иногда кто-то отсутствовал, иногда, наоборот, приезжали новые люди.

Первым появился фламандец. Это было в конце марта, когда вечера стали заметно длиннее. Я пришёл чуть раньше обычного, и Хазебрук встретил меня с ещё более широкой улыбкой, чем всегда.

— Местер де Монферра, у нас сегодня гость. Прошу любить и жаловать — месье Ванье из Лилля. Торгует сукном, но интересуется всем подряд.

Ванье оказался невысоким, плотным, с быстрыми глазами и руками, которые всё время что-то перебирали — то салфетку, то хлебную крошку, то край камзола. Говорил он много, громко, по фламандски, на каком-то своем диалекте, так что я едва понимал половину. Но говорил он в основном о пустяках — о дорогах, о погоде, о том, что в Лилле сейчас такие цены на шерсть, что хоть вешайся. За ужином он сидел рядом с Мейером и всё пытался заговорить с ним о чём-то своём, но Мейер только кивал и улыбался.

Я смотрел на этого Ванье и думал, что он здесь, возможно, так же, как и я — пробный шар, проверка. Интересно, знает ли он об этом.

Потом были испанцы. Эти появились в середине апреля. Их было двое. Пожилой, с седой бородой и тяжёлым взглядом, и молодой, похожий на него, вероятно сын или племянник. Их представили как господ Мендеса и Торреса, купцов из Антверпена. Испанские имена, но говорили они по фламандски чисто, без акцента, и я сразу понял, что это не из тех испанцев, которые из Испании, а из тех, что живут во Фландрии лет сто и торгуют со всеми подряд.

Мендес, тот что старше, почти ничего не ел, только пил вино и смотрел. Смотрел на меня, на Мейера, на Кокка, на Гроция. Смотрел так, будто видел не людей, а балансовые книги. Торрес, молодой, пытался поддерживать беседу, но всё время оглядывался на старшего и ловил его взгляд.

Иногда на ужинах появлялись местные купцы, оружейники, владельцы литейных мастерских. С ними было проще — они говорили о деле прямо, без обиняков, и я быстро находил с ними общий язык. Со многими из них я сумел договориться о поставках меди. Я подумал, что де Мескита будет доволен.

Де Мескита так и не появлялся. Я иногда ловил себя на мысли, что ищу его взглядом на улице, в тавернах, среди прохожих. Но его не было. Словно он растворился в воздухе. Я вспоминал его слова, его улыбку, его «suum cuique», и понимал, что он где-то рядом. Просто пока не хочет показываться.

К концу апреля я знал уже почти всех постоянных гостей в доме на Ор-Шато. Знал, кто с кем говорит, кто на кого как смотрит. Знал, что Мейер терпеть не может Кокка, но они компаньоны. Знал, что Гроций, самый умный из троих, но слишком молод, чтобы его слушали. Знал, что Хазебрук не только племянник, но и правая рука ван Лоона, и если надо что-то передать, лучше говорить с ним.

Однажды, в конце апреля, я сидел на своём обычном месте, между Гроцием и Хазебруком, и слушал разговор о новых пошлинах на ввоз оружия во Францию. Ван Лоон, как всегда, сидел во главе стола и молчал. Лакеи бесшумно меняли блюда. За окном смеркалось. И тут я поймал взгляд. Короткий, быстрый, но отчётливый. Мейер смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не оценка, не любопытство, а что-то похожее на констатацию факта.