К концу июня у меня в голове жило своей жизнью несколько десятков лиц, и каждое казалось подозрительным. Я сказал себе. Бертран, ты идиот. Ты сам себя загоняешь в петлю. Эти люди просто живут в том же городе, ходят по тем же улицам, покупают ту же рыбу. У них есть свои дела, и им плевать на тебя.

Я почти поверил в это. До следующего утра. Утром я вышел из дома и увидел старуху с бельём. Она стояла у фонтана, полоскала тряпки, смотрела в мою сторону. Я прошёл мимо, свернул за угол. Через минуту я повернул обратно. Она стояла на том же месте, полоскала бельё. Она просто полощет бельё, сказал я себе. У неё есть чёртово бельё, которое нужно полоскать. Это её работа. Она не следит за тобой.

По пути в контору я встретил Хазебрука. Он шёл с другой стороны улицы, увидел меня, махнул рукой, улыбнулся. Прошёл мимо, не останавливаясь. Он просто идёт по своим делам, подумал я. Ему некогда с тобой разговаривать. У него дела. Ван Лоон. Ужины. Проверки.

Я зашёл в контору, сел, уставился в счета. Цифры плыли перед глазами. Я видел не их, я видел улыбку Хазебрука. Слишком широкая? Слишком быстрая? Он всегда раньше так улыбался? Я не помнил. Я вообще перестал помнить, как выглядит нормальная улыбка.

Ночью я лежал, смотрел в потолок и думал — они проверяют меня тишиной. Просто оставили в покое и смотрят, что я буду делать. Буду ли я искать встреч, задавать вопросы, нервничать. Или займусь своими делами, как и положено купцу, которому плевать на политику.

Я занимался делами. Я был скучен, предсказуем и абсолютно естественен. Я даже перестал думать о проверках днём, только ночью, когда темнота сгущалась и мысли лезли в голову, как тараканы. Я прокручивал каждый день, каждую фразу, каждый взгляд. Я искал ошибки. Я находил их в изобилии.

Сегодня я слишком долго смотрел на старуху. Она заметила. Она обязательно кому-нибудь скажет. Кому? Кому она может сказать? Она старуха с бельём, ей плевать. Вчера я слишком быстро ответил на вопрос о ценах. Надо было подумать дольше. Или меньше? Я не помню, сколько я думал. Может, я вообще не думал. Это подозрительно. Или нет? На прошлой неделе я сказал «здравствуйте» соседу. Он ответил. Обычный разговор. Он посмотрел на меня как-то странно. Или мне показалось?

К утру я убеждал себя, что всё в порядке. Ошибок нет. Я просто обычный купец, который занимается своими делами и не лезет в политику. Меня не проверяют, меня просто забыли. Это даже хорошо. Меньше риска. Потом наступал новый день, и всё начиналось заново.

Я стал замечать, что начал разговаривать сам с собой. Тихо, одними губами, чтобы никто не видел. Я повторял катехизис де Мескиты по сто раз на дню, как молитву. Иногда я ловил себя на том, что шевелю губами в таверне, и пугался — вдруг кто-то заметит.

Когда страх подступал к горлу, я говорил себе. Ну что, параноик, сегодня тебя убьёт старуха с бельём? Или соседский мальчишка? Или, может быть, торговка рыбой, у которой ты вчера отказался покупать тухлую треску? Это помогало. Ненадолго.

Я думал о де Меските. О том, как он сидел в кресле, усталый, похожий на старика, и перечислял проверки. О том, как заставил меня учить их наизусть. «Вы должны выучить это наизусть. К утру». Ну вот, я выучил. Я помнил каждое слово. Я повторял их так часто, что они стёрлись в памяти и превратились в бессмысленный набор звуков.

Я не знал, какая проверка сейчас идёт. Может, никакой. Может, меня просто забыли. Может, я сам себя загнал в эту ловушку, а ван Лоону плевать, жив я или умер. Да и де Меските тоже. Отработал по своей методичке, поставил галочку — агент подготовлен. Как к такому можно вообще подготовиться?

Я ловил себя на том, что почти хочу, чтобы проверка была. Потому что если её нет — значит, я просто сошёл с ума. В конце июня, в один из тех дней, когда жара стояла такая, что даже мысли текли медленно, я сидел в конторе, перебирал накладные, и вдруг понял, что уже больше месяца не сплю нормально. Больше месяца я живу с мыслью, что сегодня меня могут убить. Я улыбаюсь, торгуюсь, пью пиво и чувствую спиной взгляды, которых нет.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Я провёл ладонью по лицу. Кожа была горячая, сухая. Я встал, подошёл к окну. На улице было пусто. Только солнце висело над крышами, и тени от труб ложились поперёк мостовой.

Июль давил тяжёлым, влажным зноем, который просачивался сквозь стены, пропитывал одежду, не давал дышать. Я просыпался затемно, лежал с открытыми глазами, и мне мерещилось, как скрипят половицы под чужими шагами. За окном светало медленно, нехотя, и первые лучи солнца падали на стену, вырисовывая тенями причудливые картины.

Днём я работал. Почта, склады, счета, встречи с оружейниками — всё шло своим чередом, и я из последних сил цеплялся за это, ведь это и есть моя жизнь. Я торговался на рынке, улыбался, пил пиво в тавернах. Я был вежлив, открыт, предсказуем. Я почти ни разу не оглянулся на улице, ни разу не задержал взгляд на прохожем дольше, чем это было нужно для того, чтобы уступить дорогу. По крайней мере, я себя в этом убедил.

По ночам я прокручивал в голове слова де Мескиты. Его голос, хриплый от усталости, перечислял проверки, раз за разом, как заевшая пластинка. Первое — пустят слух. Второе — подсунут чужака. Третье — разделят пути. Я лежал в темноте, смотрел в потолок, по которому скользили тени от веток, и ждал. Я не знал чего. Тишины? Сигнала? Того, что наконец станет ясно, что проверка идёт или того, что я схожу с ума?

Я почти уверил себя, что никакой проверки нет. Меня просто отставили в сторону, как ненужную вещь. Ван Лоон и его компания нашли других людей, более полезных, более осведомлённых, а я остался при своей почте и меди. Это было немного обидно, но безопасно.

В один из вечеров на ужине у ван Лоона Гроций обронил фразу, которая разогнала мою паранойю до максимальных оборотов.

В гостиной было душно. Окна были раскрыты, но воздух стоял неподвижный и густой. Длинный стол с белой скатертью, на ней — бокалы, тарелки, приборы, всё блестело в свете подсвечников. Ван Лоон, как обычно, сидел во главе. Мейер и Кокк расположились по правую руку, между ними шёл какой-то разговор, тихий, почти шепотом. Хазебрук стоял у окна, смотрел на улицу. Гроций сидел с краю. Он крутил в пальцах ножку бокала, рассматривал свет сквозь вино, и на его губах блуждала лёгкая, неопределённая улыбка.

Мейер говорил о дорогах. Он всегда говорил о дорогах, будто больше было не о чем. Сегодня он жаловался на заставы у Маастрихта, на испанцев, которые тянут с досмотром и берут сверх меры. Кокк кивал, иногда вставлял замечания о пошлинах. Ван Лоон не вмешивался, слушал, изредка поглядывал то на одного, то на другого. Хазебрук улыбался чему-то своему и дышал свежим воздухом.

Я ел, слушал, кивал, вставлял реплики. Всё как всегда. Я даже почти расслабился, насколько может расслабиться человек, который каждую ночь видит во сне де Мескиту и его проклятые правила.

Гроций отодвинул свою тарелку, откинулся на спинку стула и сказал, словно продолжая давно начатый разговор:

— Кстати, о дорогах. Партия мушкетов, которую мы заказали для шведов, — произнес он. — Шведы, сами знаете, платят плохо. Я подумал — может, направить её в Баварию. Курфюрсту сейчас оружие надо как никогда.

Он усмехнулся, будто извиняясь за собственную смелость, и перевёл взгляд на ван Лоона, ожидая реакции.

Слова де Мескиты вспыхнули в моей голове. Пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ушей. Если выплывет — провал.

Я держал нож, смотрел на кусок мяса, на тень от подсвечника, которая лежала поперёк скатерти, на каплю соуса, застывшую на краю тарелки. Я видел всё это с неестественной чёткостью, будто время замедлилось, а вместе с ним и моё дыхание.

Если сделаешь вид, что не услышал, или промолчишь — провал. Человек, который слышит о таком деле и не проявляет интереса, либо дурак, либо шпион. Дураков за этим столом не держат.

Если начнёшь расспрашивать детали — провал. Когда и как повезут, через какие заставы — любой вопрос, не касающийся выгоды, будет выглядеть так, будто у тебя есть другой интерес, кроме купеческого.