1635 год, лето. Я шёл по набережной канала, смотрел на тёмную воду цвета крепко заваренного чая, и в голове у меня крутилась мысль. Не о том, как осчастливить жителей этого «страдающего средневековья», и не о том, как развести местных на фьючерсы. Да, я в курсе что на дворе «раннее новое время», просто завернул для красного словца, не важно. Важно то, что местные сами могли осчастливить и развести кого угодно. За последний год мне не раз пришлось убедиться в этом на собственной шкуре. Думал я о том, что весь этот Амстердам — одна большая ошибка. Точнее, коллекция ошибок.

Начать с того, что вода в каналах была тёмно-бурой. Это была не грязь или отходы, каналы регулярно промывались приливами внутреннего моря Зейдерзе. Вода была окрашена гуминовыми кислотами, органикой, поступающей из бесконечных торфяных польдеров. Город был построен там, где нормальный человек на стал бы строить и сарай. На болоте.

Затем — дома. Они выстроились вдоль воды идеальными рядами, высокие, невероятно узкие и чопорные. Я искал сравнение и нашёл его — они были похожи на важных господ в строгих кафтанах, вытянувшихся в струнку для торжественного шествия. Ирония, однако, крылась не в фасадах, а в фундаментах.

Дома стояли на сваях из норвежской сосны, вбитых на 15–20 метров в зыбкий, насыщенный водой грунт. Весь город был гигантской конструкцией на ходулях. Я смотрел на эти дома и думал о том, что скрыто от глаз. О том, как в сырости тихо поскрипывают и подгнивают опоры. О постоянной, невидимой борьбе с проседанием. Окна и двери в домах время от времени перекашивало, и жители мирились с этим также, как с очередной зимой. В этом было нечто общее с моим положением, мой внутренний горизонт тоже постоянно заваливало.

Абсурд произошедшего со мной резонировал с абсурдом этого города. Они построили его здесь не вопреки, а как раз потому, что здесь было болото. Хочешь построить что-то стоящее — начни с осушения болот и забивания свай. Разные эпохи, один принцип — взять самое неподходящее, самое гиблое место и силой воли, кровью и золотом заставить его сиять. Может именно из-за этой шаткости и постоянной борьбы с водой люди здесь становятся такими упёртыми. Расслабишься — утонешь, в прямом смысле этого слова.

Мысль была красивой, но её перебил резкий запах селёдки из соседней лавки. В кармане моей куртки лежал список поручений. Их я выписал себе сам, как управляющий конторы в отсутствие хозяина. Первым пунктом в нём значилась покупка «Навигационных таблиц Рейнера Потапиуса, издание 1634 года». Без них я не смог бы оформить морские страховки наших грузов на приемлемых условиях. Я свернул с набережной на узкую улочку, ведущую к книжной лавке.

Дверь лавки скрипнула под моей рукой. Я переступил порог, и глазам потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к полумраку. После ослепительного света полуденного солнца лавка казалась пещерой, наполненной шелестом бумаги и тихим поскрипыванием деревянных полов.

Ян ван дер Линде, хозяин, не поднял головы. Он сидел за прилавком, сгорбившись над раскрытой книгой, и щурился сквозь очки, пытаясь разобрать текст при слабом свете. Солнечный луч, пробивающийся сквозь одно из окон, падал прямо на его лысину, отчего она блестела, как отполированная монета. Рядом, на краю прилавка, горела свеча для чтения. Её дрожащий огонёк отбрасывал на стену уродливую тень от медной астролябии.

— А, ещё один любитель мудрости! — Ван дер Линде наконец поднял голову. Его очки блеснули, поймав свет. На мгновение я увидел в них своё искажённое отражение. — Что вам будет угодно, местер? Карты? Книги? Или, может, последнюю работу местера Декарта?

— Декарта? — я провёл пальцами по корешку ближайшей книги. Кожа была шершавой, потрёпанной и прочной, как у старых сапог.

— Да, его труды пользуются большим спросом. Моё мнение — бредятина чистой воды, — буркнул он, шлёпнув книгой по стойке. — Он опять выдумал что-то. Представьте себе, теперь он говорит, что глаз это просто стекло, как в подзорной трубе, но заполненное жидкостью.

В лавке находился знакомый мне доктор Ван дер Вейден, местный лекарь с вечно кислой миной. Он схватил книгу, открыл её на заложенной странице и ткнул толстым пальцем так, что бумага чуть смялась.

— Да сам-то он когда-нибудь видел человека изнутри? — голос доктора сорвался на раздражённый фальцет. — Вот здесь, смотрите, его рассуждения про шишковидную железу. Мол, именно там сидит душа. Так всё-таки душа есть? Или её нет? Реши уже, черт возьми!

Он хлопнул книгой по прилавку, не сильно, но достаточно, чтобы чернильница подпрыгнула и несколько капель упали на дерево. Ван дер Линде поморщился, быстро вытер пятно рукавом.

— Он философ, а не бургомистр, — отозвался ван дер Линде. — Ему не нужно ничего «решать». Ему нужно, чтобы книги покупали.

Доктор фыркнул, откинулся назад и скрестил руки на груди так, что старый камзол натянулся на животе.

— Да пускай себе продаёт свои книги, я и сам не против прочесть что-нибудь умное на латыни или на французском. Но хоть бы он сам верил в то, что пишет, — он снова схватил книгу, полистал её нервно, будто искал ещё одно доказательство. — В прошлый раз он тут рассказывал, что весь мир это одна большая машина. А когда я спросил, где же тогда место Богу, он ответил, что бог это главный часовщик, — доктор передразнил Декарта, поднимая палец к потолку. — «Он завёл мир и ушёл пить кофе!».

— Ну и что в этом плохого? — усмехнулся ван дер Линде в ответ. — Выходит, хоть кто-то умеет заваривать кофе как следует.

Я решил, что пора вмешаться, пока они совсем не увлеклись.

— Дайте мне «Навигационные таблицы Рейнера Потапиуса, издание 1634 года», будьте добры, — я положил на прилавок монеты.

Ван дер Линде ловко подцепил их корзинкой на палке — новомодной штукой, которую все теперь использовали, чтобы не касаться денег руками.

— Неужели правда, что Декарт живёт здесь? — спросил я, пока он заворачивал таблицы в бумагу.

— А где же ему быть по вашему? Декарт настоящий философ, быстро понял что к чему. Не стал дожидаться пока католики его осудят как Галилея, и приехал сюда. При дворе статхаудера его уважают. Скорее всего сидит в «Кафе де ла Короны», — ван дер Линде махнул рукой. — Он там каждый вторник и четверг. Приходит, заказывает кофе, садится в угол и что-то читает. Иногда с ним спорят заезжие студенты из Лейдена, но он их быстро отправляет читать свою «Геометрию».

— И часто вы с ним общаетесь?

— Когда как, — пожал плечами хозяин. — Заходит, покупает бумагу. В прошлый раз просил самую белую, без водяных знаков, говорит, формулы на ней лучше смотрятся.

— Да он просто сумасшедший, — фыркнул доктор. — Умный сумасшедший.

— Умный — это точно, — согласился ван дер Линде. — Хотя и странный, да. Вчера опять приходил и бормотал про какие-то «координаты». Говорит, что скоро все будут рисовать формулы, как карты. Я ему говорю: «Местер, вы бы лучше про тюльпаны что-нибудь написали — хоть денег заработаете». А он отвечает: «Тюльпаны — это спекуляция, а математика — это вечность», что-то в этом роде.

— Мой зять оформил кучу контрактов на эти чертовы тюльпаны, — доктор поднял обе руки, словно призывая Декарта в свидетели. — Говорит, скоро станет богачом. А я ему: «Сынок, если Декарт прав и весь мир — машина, то эта ваша машина уж очень сильно разогналась, скоро того и гляди, развалится».

В этот момент в лавку вошёл высокий мужчина в чёрном плаще. Лицо бледное, длинный нос с горбинкой, взгляд такой, будто он только что решил какую-то сложную задачу и не очень доволен полученным ответом.

— Добрый день, местер Ян, — сказал он по французски, снимая перчатки.

— Местер Декарт! — Ван дер Линде сразу расплылся в улыбке. — Мы как раз о вас говорили. Вот, клиенты интересуются вашей новой книгой.

Декарт кивнул в нашу сторону, бросил взгляд на прилавок.