— Пойдём, — сказала она. — Пройдёмся.

Она не ждала ответа. Развернулась и пошла к воротам, и я послушно двинулся следом. Мы вышли на улицу, потом свернули к набережной. Солнце уже клонилось к закату, и Ваал блестел так, что глазам было больно. На реке стояли баржи, гружёные чем-то тяжёлым — низко, почти по самые борта в воде. С берега тянуло рыбой, тиной и ещё чем-то, чем всегда пахнет от больших рек.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она, когда мы остановились у парапета. — Льеж, видно, идёт тебе на пользу.

— А вы выглядите… — я запнулся. — Вы выглядите так, будто знаете что-то, чего не знаю я.

Она усмехнулась, но не ответила. Оперлась локтями о каменную кладку, посмотрела на воду.

— Ты искал его сегодня? — спросила она не глядя.

— Откуда вы…

— Я знаю не всё, Бертран, — она повернула голову, посмотрела на меня в упор. — Но про де Мескиту знаю. Знаю, что ты думаешь, будто он тебя использует.

— А разве нет? — спросил я.

Она помолчала. Потом достала из кармана трубку, короткую, чёрную, с потёртым мундштуком, неторопливо набила её табаком, зажгла от огнива. Я смотрел на неё и не верил своим глазам. В Амстердаме она курила только в своей комнате, за закрытыми дверями, и если кто-то из клиентов или приказчиков заставал её с трубкой, она убирала её быстро, почти виновато, словно её поймали на чём-то неприличном.

— Я тоже думала, что меня используют, — сказала она, выпуская дым в сторону реки. — Давно думала. Лет двадцать назад, наверное. А потом перестала.

— И что изменилось?

— Я, — она усмехнулась. — Понимаешь, есть люди, которые плетут нити. А есть те, кто в этих нитях путается. Я долго путалась. А потом решила, что если уж ты всё равно в паутине, то лучше быть пауком. Он хотя бы знает, где находится и что ему делать.

Я смотрел на неё, пытаясь понять, к чему она ведёт, но она молча смотрела но воду.

— Это вы вызвали меня сюда? — спросил я прямо.

Она вынула трубку изо рта, повертела в пальцах.

— Я не вызывала тебя. Это де Мескита устроил этот суд. Ты же сам это понял, верно?

Я кивнул.

— Но он не пришёл, — она посмотрела на меня, и в её глазах снова появился тот самый кошачий интерес. — И это тебя тревожит. Даже больше, чем если бы он пришёл.

— Я не люблю, когда мной играют, — сказал я.

— О, — она усмехнулась. — А ты думаешь, я люблю? Думаешь, мне нравится, когда меня дёргают как марионетку?

Она замолчала, отвернулась к реке. Баржа на середине Ваала подняла рваный серый парус, заплатанный кое-где светлой мешковиной.

— Мескита ждет тебя на постоялом дворе в Клеве, на обратной дороге, — произнесла она, выпустив облачко дыма.

— Так вы с ним заодно?

— Нет. Мои люди его выследили. Для моей безопасности, раз уж он надумал вытащить меня сюда.

— И зачем вы ему здесь понадобились?

— Не знаю. Может быть, для того, чтобы всё выглядело убедительно. А может, он что-то задумал. Поживем — увидим. Он слишком умен, этот де Мескита. Или слишком безумен. И его люди сейчас наблюдают за нами. Надеюсь, ты не станешь крутить головой по сторонам, как идиот.

Она молча смотрела на воду и курила свою трубку. Затем взглянула на меня.

— Мы должны с тобой поругаться.

— Что?

— Я очень недовольна тобой. Ты бросил наши дела на самотек, и, видишь к чему всё это привело? Только по судам таскаться мне не хватало. Я тебе больше не доверяю. Ты нас разоришь. После того, как мы с тобой поругаемся, у меня будет повод приехать к тебе в Льеж, проверить, до чего ты довел нашу почту. Ты понял?

— Да, — я вздохнул поглубже. − Мадам Арманьяк, я хочу вам кое-что рассказать.

Она подняла бровь. Трубка замерла в её пальцах. Она молчала, смотрела на меня. Я вдруг почувствовал, что не могу смотреть ей в глаза, и уставился на баржу, которая всё так же стояла на середине реки, почти не двигаясь.

— Я влез во что-то, — сказал я. — Во что-то очень крупное. И очень опасное.

— Я знаю, — ответила она спокойно.

— Возможно, вы знаете не всё, — я повернулся к ней. — Вы знаете про де Мескиту. Знаете, что он меня использует. Но вы не знаете, зачем.

Она вынула трубку изо рта, положила руку на парапет. Смотрела внимательно, не перебивала.

— У меня нет прямых фактов, — продолжил я. — Только куски. Обрывки разговоров. Взгляды. Люди, которые смотрят друг на друга так, будто знают что-то, чего не знают остальные. Ван Лоон, Хазебрук, Мейер, Кокк, Гроций, какие-то испанцы. И де Мескита, который выстроил всё так, что я оказался именно там. Понимаете?

Я перевёл дыхание. Она ждала.

— Я не знаю точно, — сказал я. — Но похоже, что кто-то готовит секретные переговоры. С испанцами. О мире. За спиной статхаудера. Вы понимаете, чем всё это закончится?

— Миром, — сказала она тихо. — Это плохо?

— Вы сами знаете, что никакого мира не будет. Будет война с нынешними союзниками — с Францией, со Швецией. Они этого мира нам не простят. Ещё будет внутренний раскол. И те куски, которые урвут переговорщики, застрянут у них в глотке. Да чёрт бы с ними. Вы представляете, что начнется в Республике?

Я замолчал. А она смотрела на меня долго, очень долго.

— Всё так. Но доказательств у тебя нет. И переговоры ещё даже не начинались. Так ведь?

— Да, — больше мне нечего было ей ответить.

Она помолчала, выбила трубку о камень, новую забивать не стала и спрятала в карман.

— Ты хочешь сохранить свою голову, — сказала она. Это был не вопрос, а констатация.

— Нет, — я посмотрел на неё. — Не только. Я хочу получить своё место под солнцем. Если у меня будут доказательства, мне нужна охранная грамота от статхаудера. И мне нужны предварительные гарантии, что я её получу.

Она усмехнулась. Коротко, одними губами. Потом снова замолчала. Смотрела на воду, на баржи, на закат, куда угодно, только не на меня. Я ждал.

— Я знаю человека, который даст тебе такие гарантии, — сказала она наконец. — Когда будешь готов, дай мне знать. Напиши письмо. Я приеду в Льеж и привезу этого человека.

— Хорошо.

Она отвернулась. Я стоял рядом, смотрел на реку, и в голове было пусто. Не страшно, не тревожно — пусто. Как после прыжка с моста перед ударом о воду.

— Мадам Арманьяк, — произнес я.

— Что?

— А если я ошибаюсь? Если там ничего нет? Если я всё это придумал?

Она помолчала, хмыкнула.

— Тогда ты вернёшься в Льеж. Будешь торговать медью. Ужинать у ван Лоона. Жить прежней жизнью. А то, о чём мы сейчас говорили, останется между нами.

Я кивнул, и почувствовал холод — ветер с реки бил прямо в спину.

Потом она вздохнула, поправила воротник, и её голос вдруг стал другим — громким, резким, с визгливой ноткой, которую я никогда у неё прежде не слышал.

— Месье де Монферра, вы ведёте себя как последний подонок! Я доверила вам дело, а вы…

Я не сразу понял. Она продолжала, голос становился всё громче, я пытался подыгрывать, бормотал что-то про обстоятельства, но она не давала мне вставить ни слова. Она отчитывала меня, словно мальчишку. Упоминала расторгнутые контракты, потерянное доверие, то, что из-за меня ей теперь приходится таскаться по судам. Потом развернулась и пошла прочь, оставив меня стоять у парапета с открытым ртом.

Я смотрел ей вслед. Тёмно-серое платье мелькало между прохожих, у моста она свернула и скрылась за углом.

На обратной дороге караван, в котором я ехал, остановился в Клеве на том же самом постоялом дворе. Потому что в Клеве был всего один приличный постоялый двор. Та же вывеска с потрескавшимся орлом, тот же запах пива и мокрой шерсти. Трактирщик взглянул на меня мельком, как смотрят на сотого за день путника.

— Комната есть? — спросил я.

— Да, найдется. Только вас ожидают наверху, — он мотнул головой в сторону лестницы. — Вторая дверь справа.

Я поднялся по скрипучей лестнице. В коридоре горела одна свеча, масла в плошке было мало, и она чадила. Дверь во вторую комнату справа была слегка прикрыта. Я толкнул её.