— Хорошо, я поеду, — сказал я.

Питерсзон кивнул, встал, поклонился.

— Благодарю, местер де Монферра. Местер де Витт будет очень рад. Я остановился в «Трёх молотках», если будут вопросы, вы меня найдёте.

Он вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как хлопает дверь внизу, как Жак что-то говорит ему вслед.

Я остался стоять у окна. Тюльпаны. Чёрт бы их побрал.

— Эй, Бертран!

Голос Жака снизу. Я подошёл к двери, выглянул на лестницу.

— Чего?

— Это кто был? Сразу видать, что издалека. Я таких рож здесь ещё не видал.

— Из Неймегена, — ответил я. — По делам.

— А-а, — протянул он. — Ну, дела делами, а обед скоро. Спускайся, я там пива взял.

— Иду.

Я спустился в контору. Жак сидел за своим столом, перед ним стояли тарелка с хлебом и сыром и две кружки. Он пододвинул одну ко мне.

— На, пей. А то засиделся там наверху, как сыч.

Я сел, взял кружку, отпил. Пиво было тёплое, чуть горьковатое. Жак смотрел на меня, ждал.

— Что-то случилось? — спросил он наконец.

— Нет, — ответил я. — Всё нормально. Просто в суд вызывают. Свидетелем.

Жак поднял брови, хмыкнул, но допытываться не стал. Только поглядывал на меня поверх кружки, и в этом взгляде было всё то же любопытство, опаска, вопрос, который он не решался задать.

Я доел сыр, допил пиво, встал.

— Мне надо будет съездить ненадолго, — сказал я. — Недели на две. Ты тут справишься с почтой?

— Справлюсь, конечно.

Я поднялся к себе, сел на кровать, достал письмо мадам Арманьяк, перечитал ещё раз. Потом сложил, спрятал в сумку, туда же, где лежали документы. Неймеген. Суд. Присяга. Тюльпаны.

В Неймеген я выехал на рассвете. Караван собирался у восточных ворот — десяток крытых повозок со всякой всячиной, полтора десятка вооружённых охранников, несколько купцов и их приказчиков. Я пристроился в повозке с тюками тканей, рядом с толстым торговцем сукном из Арнема, который почти всю дорогу проспал. Мы ехали на восток, потом на север, к Неймегену, через Клеве и Юлих. Путь был неблизкий, пять дней.

В первый день я думал об этом судебном деле. Не о о самом суде. А о том, что Арманьяк могла бы решить этот вопрос без меня. А раз не решила, то за всем этим стоит кто-то другой. Де Мескита, кто же ещё. Ему нужно было вытащить меня из Льежа, и он придумал способ. Если кому-то придёт в голову проверять, куда и зачем я ездил, этот кто-то наткнется на целый ворох судебных бумаг, из которых будет ясно что Бертран де Монферра такого то числа действительно был в Неймегене и участвовал в судебном заседании в качестве свидетеля. Официальная инсинуация, судебные документы — всё будет выглядеть чисто. Я усмехнулся. Де Мескита любит театр. Значит, сейчас где-то в Неймегене готовится сцена. Вопрос только, какой он теперь заготовил для меня текст.

Дорога шла через равнину, по сторонам тянулись поля, редкие деревни. Я поначалу разглядывал попутчиков. Их было примерно дюжина. Купцы, приказчики, какие-то люди, едущие по своим делам. Я перебирал их в уме и прикидывал, кто из них может быть глазами де Мескиты. Вон тот тип в сером плаще, слишком уж часто он оглядывается. Или старушка в очках, которая едет в повозке, груженой сыром. А может, это вообще люди ван Лоона. Или чьи-то ещё. Или это просто попутчики.

Я поймал себя на мысли, что это начинает меня развлекать. Словно игра, правила которой ты понимаешь, но не знаешь, кто твой партнёр. Напротив меня ехал пьяный монах в драной рясе, он всю дорогу пил из фляги и бормотал себе под нос псалмы. Я сначала думал что это испанский шпион-иезуит. Потом — что он слишком яркий персонаж, для того, чтобы это было правдой. Потом я начал думать, что может, наоборот, такого дурака, никто и не заподозрит. Потом я плюнул и перестал гадать.

В Клеве мы заночевали в постоялом дворе. Я сидел в углу, пил кислое пиво, смотрел на людей. Монах уснул прямо за столом, уронив голову рядом с миской. Старуха пыталась торговать сыром и спорила с трактирщиком о цене. Серый плащ сидел у окна, читал книгу. Обычные люди. Или нет. Мне то какое до этого дело? Я допил пиво и пошёл спать.

На четвёртый день я снова вернулся к де Меските. Что ему нужно? Зачем вытаскивать меня из Льежа? Может, он хочет проверить, как я вёл себя с ван Лооном. Может — дать новые инструкции. Может, просто перестраховаться, убрать меня из города, пока там что-то готовится. Я не знал. И это было хуже всего.

Сначала, когда всё это только начиналось, я злился на де Мескиту. Точнее, практически ненавидел его за то, что он использует меня в тёмную и не говорит о своих планах. Потом я понял. Де Мескита готовил эту свою операцию, как хороший стрелок готовит выстрел. А я был для него всего-лишь пулей, и на спусковой крючок он нажмет тогда, когда это потребуется ему, а не пуле. А пуле лучше не знать лишних деталей, так лучше для всех.

Неймеген встретил меня стенами и башнями, караван остановился у южных ворот, нас пропустили после недолгой проверки. Я отыскал постоялый двор, который указал Питерсзон, бросил дорожную сумку в комнате и вышел на улицу. Солнце клонилось к закату, народ спешил по домам. Я прошёлся по набережной, посмотрел на Ваал, на мост, на баржи. И подумал — где же ты, де Мескита?

Судебное заседание длилось часа три. Судья, старик с красным лицом и белыми бровями, читал бумаги медленно, с натугой, будто каждая строка стоила ему усилий. Секретарь шуршал страницами, стороны переглядывались, зевали. Я сидел на скамье для свидетелей, ждал своей очереди и смотрел в окно.

Окно выходило во двор. Там росло дерево, старая липа, покрытая зелеными листочками. Ветви слегка покачивались на ветру. Обычный день. И я вдруг поймал себя на том, что не могу вспомнить, какое сегодня число. Я перебирал в голове — из Льежа я выехал в пятницу. Мы ехали пять дней. Значит, приехал в среду. Вчера был четверг. Сегодня, выходит, пятница. А какое число? Я не знал. Я точно знал даты всех контрактов за последние полгода, помнил, когда и кому отправил каждое письмо. А сегодняшнее число выпало из головы. Я сидел и тупо смотрел на липу, пытаясь восстановить календарь в уме.

В голове было пусто. Это испугало меня сильнее, чем всё, что случилось за последние месяцы. Сильнее, чем Хагенхорн. Сильнее, чем приговор де Мескиты. Раньше я мог назвать дату любого события, любого разговора, любой сделки. Это был не повод для гордости, это была моя работа. А теперь я сидел и смотрел на ветви, а внутри шевелилось что-то нехорошее, липкое, как тот туман над каналом, в котором нельзя различить ни берега, ни собственных ног.

— Местер де Монферра? — секретарь смотрел на меня с вежливым недоумением. — Ваша очередь.

Я встал, подошёл к столу, произнес слова присяги. Отвечал на вопросы ровно и коротко. Да, эти контракты оформлялись в моей конторе. Да, печати настоящие. Да, я узнаю подпись нотариуса. Судья кивал, стороны слушали, секретарь записывал. Через полчаса меня отпустили. Всё было кончено.

Я вышел на крыльцо, щурясь от солнца. Двор был пуст. Только старый клерк курил трубку у стены и смотрел на меня без всякого интереса.

Де Мескита так и не появился. Я ждал его всё утро. Смотрел на входящих, на скамьи для публики, на адвокатов. Его не было. Всё это время я был уверен, что он где-то рядом, что вызов в суд это его рук дело, что он вытащил меня из Льежа, чтобы поговорить. А теперь суд кончился, а его нет. И я не знал, что это значит.

Я стоял на крыльце и смотрел на пустой двор.

— Бертран.

Я обернулся. В дверях стояла мадам Арманьяк. Она была в тёмно-сером платье, без кружев, без украшений, просто и строго, как всегда. Но что-то в ней было не так. Я не сразу понял, что именно. Она смотрела на меня не своим обычным холодным, оценивающим взглядом деловой женщины, которая всё давно просчитала. Она смотрела с интересом. С таким интересом, с каким может смотреть кошка, которая увидела мышь размером с собаку.

— Мадам Арманьяк, — сказал я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы.