Бертран смотрел на него. Ветер шевелил край плаща. Где-то за спиной хлопнула дверь, но он не обернулся.

— Так вы всё это спланировали, от начала и до конца? — спросил он.

— Вы ведь понимаете, что такие вещи спланировать нельзя. Слишком много неопределенности. Я, скажем так, всё это предусмотрел. И немного вам помог.

Бертран замолчал, затем, через минуту, спросил:

— Выходит, я вам ничего больше не должен?

— Вы никогда и не были. Вы абсолютно свободны от всяких обязательств по отношению ко мне, уверяю вас.

— Свободен? — переспросил Бертран. — У вас в столе лежит мой смертный приговор, полковник. Какая же это свобода?

— Это лучшая свобода, какая только бывает, — ответил де Мескита. — Свобода знать, что твоя судьба в надежных руках. Это отрезвляет.

Де Мескита улыбнулся и вытащил из-под плаща свернутую пожелтевшую бумагу. Протянул её Бертрану.

— Держите, это ваш приговор. Мне он давно ни к чему. Можете его сжечь, а можете повесить на стену. Я бы повесил на стену, но дело ваше.

Он протянул руку. Бертран посмотрел на неё — смуглую, с длинными пальцами, без перстней. Потом пожал.

— Я не прощаюсь, — сказал де Мескита. — Вдруг ещё увидимся.

Он повернулся и пошёл вверх по набережной, к мосту. Плащ развевался на ветру. Через минуту фигура растворилась в сером свете, только тень мелькнула у углового дома и пропала.

Бертран остался стоять у парапета. Ветер дул в лицо, холодный, с запахом речной воды. Где-то за спиной кричали чайки. Жизнь шла своим чередом. Он поправил шляпу и пошёл дальше — в банк, потом в таверну. Дела. Деньги. Контракты. Ничего особенного.

В 17 м веке война была везде. Война всегда была везде, просто иногда она называлась миром.

Голландия в 1636 году — это республика, которая уже знает, что она республика, но ещё не знает, надолго ли. Торгуют все и чем попало — пряностями, тюльпанами, совестью, картами, на которых ещё не открытые земли. Флот у голландцев такой, что англичане от зависти кусают локти, испанцы молятся своему испанскому богу, а французы делают вид, что у них свой флот тоже где-то есть, просто он сейчас в ремонте.

Испания — это старая, большая, очень религиозная и почти мёртвая империя, которая ещё не знает, что она мёртвая. У неё есть золото из Америки, солдаты из Италии, долги из Германии и комплекс превосходства, который не лечится. Испанские терции — это такие огромные квадраты из людей с пиками, через которые не пройти, не проехать, не пролететь. Но они медленные. Война становится быстрой, а испанцы — нет. Голландские контрмарши с мушкетами рулят на поле боя, а испанские терции превращаются в мясорубки, которые перемалывают сами себя.

Фландрия — это та часть Нидерландов, которая осталась с Испанией, потому что не успела убежать. Там говорят на том же самом языке, что и в Голландии, но называют его фламандским. А еще молятся по-католически и каждое утро просыпаются с обидой на голландцев за то, что те смогли отбиться.

Оранские — это семья, которая хочет быть королями, но в республике королей не бывает, поэтому они становятся статхаудерами. Статхаудер — это почти король, только без короны и с чуть меньшим бюджетом. Зато с армией. Оранские любят армию, потому что армия любит Оранских. А ещё они любят англичан, потому что те иногда дают деньги, а иногда просто не мешают. Но не любят английского короля, потому что английский король любит испанцев. В общем, всё очень сложно.

Регенты — это купцы, которые сидят в правительстве Генеральных Штатов и считают деньги. Они считают, что война — это дорого, мир — это дёшево, а Оранские — это необоснованные расходы. Они хотят торговать, а не воевать. Они готовы договориться с кем угодно — с испанцами, с французами, с чёртом, — лишь бы товары продавались, а налоги не росли.

Многозарядный мушкет системы Кальтхоффа, он же репитер, он же пищаль ручная скорострельная — реальная вещь из нашего мира. Разработка началась в начале 1630х, в 1641 получен патент в Дании, там же в 1648 принят на вооружение. Экземпляры хранятся в Королевской Академии замка Виндзор и в собрании Оружейной палаты Музеев Кремля. Можете убедиться сами.

А в 1672 году в Голландии случился Год бедствий. Голландию атаковали сразу все — англичане с моря, французы с суши, Мюнстер и Кёльн — сбоку, для остроты ощущений. Голландская армия разбежалась быстрее, чем торговцы тюльпанами на бирже во время кризиса. Французы вошли в Утрехт, и вся республика повисла на волоске. Тогда народ вышел на улицы и сказал: «Регенты, идите к черту со своим миротворчеством. Оранские, придите и спасите нас». Вильгельма III Оранского назначили статхаудером, предводителей регентов братьев де Витт растерзала толпа (некоторые потом утверждали, что их внутренности съели, и это, кажется, правда), и республика выжила. Чудом, кровью, открыв шлюзы и затопив полстраны.

Всё это Бертран знает. Он знает, что в 1672 году Голландия чуть не сдохла. Он знает, что Оранские в итоге станут королями, а регенты — историей. Он знает, что Испания развалится, Фландрия так и останется обиженной и несчастной, Франция будет вечно совать нос в чужие дела, а потом и Англия тоже.

И вот теперь, в 1636 году, этот самый 1672 год наступил на тридцать шесть лет раньше. Но с существенной разницей. Регенты отправились на виселицу, Оранские взяли власть в свои руки, а народу не пришлось есть внутренности братьев де Витт. Голландия на пике своего военного могущества. Через три года объединенный флот под командованием адмирала Тромпа устроит испанцам бойню у Даунса на глазах изумленных англичан, которые не рискнут вмешаться (реальный исторический факт). А если англичане боятся использовать свой флот, и позволяют соседям устраивать беспредел в своих территориальных водах, то это что-то должно означать. А дальше история пошла немного по другому.

И в этом сдвинутом, треснувшем времени Бертран сидит и думает: «Я уже не знаю, что будет дальше. Может, оно и к лучшему». Никто не знает. Даже история не знает, потому что её сценарий сгорел вместе с памятью человека из канавы. Война продолжается. А время течёт, как вода в Амстеле, не спрашивая ни у кого разрешения.