Он повернулся ко мне, и в его глазах не было холода. Было то же спокойствие, та же усталая доброжелательность, что и в прошлый раз.

— Вы подходите, Бертран, — сказал он. — Вы человек дела. У вас есть бизнес, есть имя, есть женщина, которую вы любите.

Он снова посмотрел на воду, и я увидел, как его лицо чуть расслабилось, будто он только что снял с плеч тяжёлый груз.

— Вы сказали, что хотите свою долю, — продолжил ван Лоон после долгой паузы. — Долю вы получите. Но я должен объяснить, о какой доле идёт речь.

Он опёрся локтями на парапет, сцепил пальцы, снова уставился на воду.

— Скоро в Европе может наступить мир. Не завтра, не через месяц, но предпосылки есть. Испания выдохлась, Голландия выдохлась. Оранские хотят воевать, война им на руку — армия, власть, военные заказы. Но не все за ними пойдут. Люди устали. От войны, от налогов, от реквизиций. И купцы устали.

Он говорил негромко, будто рассуждал вслух.

— Если мир наступит, торговля с Испанией откроется такая, что нынешние тюльпаны покажутся вам детскими игрушками. Откроются порты, будут сняты блокады, пойдут грузы. Я не обещаю вам золотых гор. Я обещаю вам место за столом, где решаются настоящие дела. Должность в Ост-Индийской компании? Легко. Место в городском совете Амстердама? Вопрос времени. Вы станете не просто богатым, Бертран. Вы станете уважаемым. А это, поверьте старому человеку, дороже любых гульденов.

Я смотрел на воду, на солнечные блики, которые плясали по серой глади, и думал. Всё, что он говорил, было соблазнительно. И слишком правильно.

— Статхаудер такого не прощает, — сказал я наконец. — Вы это знаете лучше меня. Оранские не любят, когда кто-то ведёт свою игру за их спиной.

Ван Лоон усмехнулся. Усмешка была невесёлой, но спокойной.

— Статхаудер не вечен, Бертран. Он человек. Он болеет, стареет, устаёт. А регенты будут всегда. Городские советы, гильдии, купеческие дома — это не армия, это сама Голландия. И если вы сейчас с нами, потом вы будете при делах.

Он повернулся ко мне всем телом, и я увидел, как солнце высветило морщины на его лице — глубокие, старые.

— Никто вас не тронет, если вы откажетесь, — сказал он. — Мы не звери, мы купцы. Сделаете вид, что разговора не было, будете заниматься своей почтой, своей медью. Никто вам слова не скажет.

Он помолчал, и в его голосе появилась едва заметная, но твёрдая нотка.

— Но и звать наверх мы вас больше не будем. Шанс даётся раз. Если вы его упустите, ваше право. Живите, торгуйте, копите. Но не ждите, что когда-нибудь кто-то снова придёт к вам с таким предложением. Потому что тот, кто однажды сказал «нет», для больших дел не годится. Это не угроза, это жизнь.

Он снова опёрся на парапет, расслабил плечи.

— Теперь я сказал всё. И вы знаете, что будет, если вы с нами, и что будет, если вы против. Выбор за вами.

Я долго молчал. Ветер с реки стих, и стало тихо, только вода плескалась о камни и где-то далеко перекликались грузчики.

— Я уже сказал, что согласен, — ответил я.

Ван Лоон посмотрел на меня, и на его лице появилась улыбка — усталая, но довольная.

Он протянул руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухая, крепкая.

— Хорошо, — сказал он. — Когда вы понадобитесь, мы найдём способ вам сказать. Ступайте.

Я кивнул, развернулся и пошёл обратно вдоль набережной. Солнце уже поднялось высоко, тени стали короткими, и город вокруг меня шумел, жил, дышал, такой же, как всегда.

Вечером я отправил в Амстердам письмо.

Август стоял сухой и пыльный. Жара никуда не ушла. Бесцветное небо, ветер, гоняющий по мостовой какие-то обрывки.

Я сидел в конторе и смотрел, как Жак перебирает накладные. Он делал это каждое утро, и каждое утро я смотрел на него и думал — зачем? Зачем он это делает? Зачем я это делаю? Вопросы висели в воздухе, словно мухи — назойливые и бессмысленные.

Проверка, которой я боялся, закончилась и превратилась в нечто другое. В скуку. Эта скука была хуже страха. Страх хотя бы щипал нервы, заставлял кровь бежать быстрее. Скука разъедала изнутри, как ржавчина разъедает железо, до которого никому нет дела. Я засыпал с мыслью, что завтра ничего не случится, и просыпался с той же мыслью.

В конторе всё шло своим чередом. Жак был болтлив, я молча кивал. Голуби летали туда и обратно, письма доставлялись вовремя. Механизм работал без моего участия. Я понял это в один из дней, когда задержался вечером в таверне дольше обычного. Пришёл домой, лёг, закрыл глаза и вдруг осознал — если я не приду в контору завтра, ничего не изменится. Жак разберёт почту, голуби улетят по расписанию. Я был лишним. Пустым местом.

Я пролежал до утра, глядя в потолок, и к рассвету понял, что так дальше нельзя. Пустота внутри стала слишком большой, и если её не заполнить, она начнёт заполняться сама — чем-то тяжёлым, липким, в чём можно утонуть, как в болоте.

Утром я умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. В отражении в тазу с водой на меня смотрел чужой человек — гладкий, аккуратный, никакой. Я подмигнул ему и пошёл вниз. В конторе я предупредил Жака, что сегодня отлучусь, собрал походную сумку, арендовал на постоялом дворе лошадь за десять су, и отправился за город.

Льеж остался за спиной. Дорога сразу пошла вверх. Позади, в низине, ещё виднелся Маас, а впереди уже открывалось плато. Воздух здесь был другим — чистым, с горьковатым запахом полыни и влажной земли. Первые деревни попадались часто. Сен-Николя, Грас-Олонь — серые дома из местного камня, тесные дворики, собаки, бросающиеся под копыта. Крестьяне останавливались, провожали меня взглядами. Я не оборачивался, и пришпорил коня, когда дорога стала шире.

К Эрву я добрался, когда солнце поднялось уже высоко. Городок лежал на вершине холма, и его церковь с высокой башней, увенчанной кривым шпилем, была видна издалека. Я не стал задерживаться. Остановился только у колодца, чтобы напоить коня, и спросил у старухи, правильной ли дорогой иду в Болланд. Она кивнула, показала морщинистой рукой на северо-восток, где за полями темнела полоса леса.

Дальше начался спуск. Лошадь ступала осторожнее, норовила придержать шаг, дорога сужалась, петляя между живыми изгородями, и ныряла в тенистые рощи. Плато осталось наверху. Теперь меня окружал лес — не тот, глухой и дремучий, что дальше, к Арденнам, а перемежающийся полянами, на которых паслись коровы. Деревья смыкались над головой, и солнечные блики падали на дорогу.

Я знал, что где-то здесь должен быть крест. Мне говорили о нём в Льеже. Такие ставят в память об убитом, мол, неспокойное место. И действительно, когда дорога сделала резкий поворот вправо и пошла вниз по склону оврага, я его увидел. Старый камень с выбитыми буквами, под ним — несколько засохших цветов. Кто был этот Жан Фламен, за что его убили здесь, в лесной чаще, в февральскую стужу? Я не знал.

Дальше дорога втянулась в ущелье. Справа и слева поднимались крутые, поросшие лесом склоны, а на дне, рядом с путём, зашумел ручей. Это была Бервинна, или, может, её приток. Вода быстро бежала по каменистому руслу, и воздух стал прохладным, почти сырым. Ветви нависали так низко, что приходилось пригибаться, и на мгновение мне почудилось, что я въезжаю в зеленый туннель.

Потом деревья расступились и Болланд открылся внезапно, как картинка в детской книжке. Я выехал на мост, перекинутый через ручей, и увидел всё сразу — мельницу с большим колесом, серые стены замка с круглыми башнями, ров, в котором стояла тёмная вода, а за ним — монастырские строения из кирпича и известняка, аккуратные, с черепичными крышами. Церковь стояла чуть поодаль, белая, невысокая, с приземистой колокольней. Дорога заняла пару часов.

Я спешился у въезда в деревню, прошёл мимо замковых ворот, где старик чинил упряжь, и спросил, где найти управляющего. Тот молча указал на дом под самой стеной — низкое здание с дверью, выкрашенной в зелёное.

Управляющий, плотный мужчина с седеющей бородой, говорил по-французски с сильным валлонским акцентом, но меня понял. Я назвался торговцем из Льежа, сказал, что ищу покоя на месяц, что в городе шум, духота и беспокойно. Он усмехнулся, окинул взглядом мою лошадь, седло, сапоги, но спорить не стал. Свободный дом был — некая вдова Фаберт умерла зимой, наследники жили в Льеже, и не спешили продавать. Пять гульденов за месяц, вода из колодца во дворе. Если придут люди сеньора за постойной повинностью — надо сослаться на управляющего, он подтвердит, что дом сдан и налог уплачен.