Я взял плащ, кивнул на выходе Жаку, который делал вид, что не подслушивает, и вышел следом.

На улице было хорошо. Солнце светило ровно, не жарко, ветер с реки тянул свежестью, и листья на деревьях вдоль набережной блестели после недавнего дождя. Ван Лоон шёл не спеша, с удовольствием поглядывая по сторонам. Хазебрук держался чуть позади, но не как охрана, скорее как человек, который просто идёт рядом.

Набережная была почти пуста. Несколько барж у причалов, грузчики, перетаскивающие тюки, дети, возившиеся в песке у воды. Ван Лоон остановился у парапета, опёрся на нагретый солнцем камень, посмотрел на реку.

— Хорошо, — сказал он. — Давно я так не гулял. Всё дела, дела.

Я встал рядом. Хазебрук остановился в нескольких шагах, и я заметил, как он окинул взглядом набережную. Просто убедился, что никому до нас нет дела.

— Вы знаете, Бертран, — сказал ван Лоон, не поворачивая головы, — я ведь не просто так к вам пришёл.

— Я догадался, — ответил я.

Он усмехнулся, добродушно, по-стариковски.

— Догадались. Конечно, догадались. Вы вообще человек догадливый. Это я тоже заметил. И это я в вас уважаю.

Он помолчал. Вода у причала плескалась спокойно, ровно, и солнечные блики бегали по поверхности, чуть слепили глаза.

— Я хочу вам кое-что сказать, — продолжил он. — И вы, надеюсь, меня выслушаете. Не как купец купца, а как, ну, скажем так, как человека, который желает вам добра.

Я посмотрел на него. Он всё так же глядел на воду, и лицо его было спокойным, даже каким-то просветлённым, что ли. Я не видел его таким раньше.

— Я слушаю, — сказал я.

— Вы знаете, что происходит в Европе, — начал он. — Война, все воюют со всеми, кровищи — хоть залейся. И никто не знает, чем всё это кончится. Шведы выдохлись, французы только входят во вкус, испанцы держатся. А между ними — мы. Голландия. Республика. Наши корабли, наши деньги, наши склады. Мы торгуем со всеми, потому что мы купцы. Это наше дело. Но война — это не наше дело. Война — это то, что мешает нашему делу.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я не увидел ни страха, ни расчёта. Я увидел усталость.

— Мы с вами, Бертран, люди простые, — сказал он. — Мы хотим, чтобы письма доходили вовремя, чтобы товар не портился в дороге, чтобы клиенты платили в срок. Это наша жизнь. Но сейчас она зависит от того, что делают другие. Солдаты, генералы, принцы. И это неправильно.

Он помолчал. Ветер шевелил его седые волосы, он просто стоял, щурился на солнце.

— Есть люди, — продолжил он, — которые считают, что с этим надо что-то делать. Что купцы не должны сидеть и ждать, пока их раздавят. Что мы можем сами решать свою судьбу. И я с ними согласен.

Он снова повернулся ко мне, и теперь в его глазах появилось то, что я не сразу распознал. Решимость. Спокойная, ровная, как этот летний день.

— Я собираюсь участвовать в этом, Бертран, — сказал он. — В том, что будет дальше. В том, что должно изменить всё. И я хочу, чтобы вы были рядом.

Я молчал. В голове было пусто — не от непонимания, а от того, что я всё понял слишком быстро. И потому, что слова были сказаны правильные.

— Я не знаю, что вы думаете обо мне, — продолжал ван Лоон. — И не знаю, что вы думаете о тех, с кем я связан. Но я знаю одно, вы человек дела. И ваша почта — это то, что может нам понадобиться. Не для писем. Для вестей. Для того, чтобы знать, что происходит там, пока мы здесь строим планы.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, и на мгновение мне показалось, что я вижу не старого купца, а человека, который только что принял решение, от которого уже нельзя отказаться.

— Я не требую от вас ответа сейчас, — сказал он. — Это серьёзное дело. Но я хочу, чтобы вы знали — я вам доверяю. Вы это доверие заслужили. И теперь я хочу, чтобы вы знали, кто я есть на самом деле.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни холода, ни давления. Было что-то другое. Тепло, может быть. Или надежда.

— Вы не боитесь? — спросил я. Это был единственный вопрос, который пришёл мне в голову.

Ван Лоон усмехнулся, и улыбка его была светлой, почти молодой.

— Боюсь, — сказал он. — Конечно, боюсь. Но больше я боюсь понять однажды, что я ничего не сделал. Когда всё шло коту под хвост, а я только смотрел.

Он хлопнул меня по плечу — легко, по-отечески.

— Подумайте, Бертран. Не торопитесь. Дело не ждёт, но несколько дней у вас есть.

Он повернулся и медленно пошёл вдоль набережной. Хазебрук бросил на меня короткий взгляд и двинулся следом.

Я остался стоять у парапета. Солнце светило мне в лицо, ветер трепал полы плаща, и в голове крутилась одна мысль — он раскрыл карты. Теперь я знаю. И знание — это не выбор. Это приговор.

Я смотрел на воду, на баржи, на чаек, на солнечные блики. И думал о том, что ван Лоон даже не спросил меня ни о чём. Ни о прошлом, ни о том, на чьей я стороне. Он просто сказал — я тебе доверяю. И теперь у меня есть два пути.

Ветер переменился, и стало тихо. Я развернулся и пошёл обратно в контору.

Через три дня я пришёл на улицу Ор-Шато. Утро было ясным, солнце только начинало припекать, но воздух ещё хранил свежесть, и тени от домов ложились на мостовую длинными, прохладными полосами. Я не стал стучать, слуга открыл сразу, будто меня ждали.

Ван Лоон сидел в гостиной у камина, огня не было. В руках он держал кружку с пивом, на столике рядом с ним лежали бумаги, но он не читал их, просто смотрел в окно, на улицу, где начинался новый день.

— Бертран, — сказал он, когда я вошёл, и в его голосе не было удивления. — Садитесь. Вы рано.

— Доброе утро. Я обдумал ваше предложение, — ответил я, садясь напротив. — Я согласен.

Ван Лоон поставил кружку, посмотрел на меня. В его взгляде не было ни торжества, ни облегчения, только спокойное, ровное внимание.

— Я рад, — сказал он. — Но чувствую, что это не всё.

— Не всё, — подтвердил я. — Я согласен, но хочу получить свою долю. Не обещания, не благодарность. Долю.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было обиды. Скорее удовлетворение человека, который ожидал именно такого ответа.

— Деловой подход, — сказал он. — Хорошо. Давайте пройдёмся. Здесь душно.

Мы вышли на улицу и снова двинулись к набережной. Хазебрук на этот раз не сопровождал нас, только слуга, который держался далеко позади и исчез из вида, как только мы свернули к реке. Утро было тихим, город только просыпался. Баржи у причалов покачивались на воде и где-то вдалеке колокола звонили благовест.

Ван Лоон остановился у парапета, на том же месте, что и в прошлый раз. Положил руки на камень, посмотрел на воду.

— Вы хотите знать, на что идёте, — сказал он. — Это правильно. И я вам скажу. Не всё, но достаточно, чтобы вы понимали.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— За вами давно наблюдают, Бертран. Мы знаем о вас почти всё.

Я промолчал. Ветер с реки был прохладным, но я чувствовал, как по телу пробежал жар и подмышки мгновенно вспотели.

— Мы знаем, сколько вы зарабатываете, — продолжал ван Лоон. — На зерне, на лесе, на тюльпанах. На вашей почте, на меди. Мы знаем, что у вас есть дела с мадам Арманьяк, и знаем, как вы делите прибыль. Мы знаем, что вашу почту досматривает военная цензура, и это нам на руку. Потому что те, кто читает ваши письма, не всегда читают их внимательно, а когда читают — видят то, что мы хотим им показать.

Он говорил это спокойно, без нажима, как человек, который перечисляет факты, не требующие доказательств.

— Мы знаем, что вы бываете в Адмиралтействе. Носите важную почту для военных. Это нам тоже известно. И мы знаем про Катарину.

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Ван Лоон заметил, но не подал виду. Он всё так же смотрел на воду, и его голос оставался ровным.

— Не пугайтесь, — сказал он. — Я говорю это не для того, чтобы напугать. Наоборот. Я говорю это, чтобы вы поняли — мы не случайно выбрали вас. Мы тщательно выбираем друзей и партнёров. Нам нужны надёжные люди. Такие, у которых есть что терять.