— Чего надо? — спросил он по-французски, но с таким валлонским выговором, что я едва понял его.

— Я от Анри Дюпона, — сказал я и протянул ему письмо.

Он взял бумагу, отодвинулся на шаг, чтобы свет падал сбоку, и принялся читать. Читал он медленно, шевеля губами, как человек, которому грамота даётся нелегко, но который знает цену написанному. Он дошёл до подписи, хмыкнул. Поднял на меня глаза.

— Анри пишет, что ты надёжный.

— Так и есть.

— А я почём знаю?

— Ну так это только в деле увидеть можно, — ответил я.

Он смотрел на меня долго. Я стоял под его взглядом и старался не отводить глаза. Где-то гудели голуби, десятки птиц, воркование, хлопанье крыльев. Пахло птицей, зерном и сухим деревом.

— Заходи, — сказал он наконец и посторонился.

Мы прошли во двор. Голубятня стояла в глубине, это было двухэтажное строение из потемневшего дерева, с сетчатыми окнами и множеством летков. Птицы сидели на крыше, на жёрдочках, на подоконниках, и смотрели на нас круглыми глазищами.

— Красиво, — сказал я.

— Красиво, — согласился старик. — Только они не для красоты. Для дела.

Он повёл меня в дом. Внутри было чисто, пахло травами и воском. Мы сели за стол, и он разлил по кружкам что-то кисловатое, похожее на сидр.

— Четыреста в год, ваших голландских гульденов, — сказал он без предисловий. — За это я выделю вам птиц, буду их кормить, лечить и всё такое. Ваши люди могут приезжать когда хотят, забирать почту, отправлять. Я не лезу в ваши дела. Вы не лезете в мои.

— Дорого, — сказал я.

— Недорого, парень, — возразил он. — Это Льеж. Ты цены видел? Здесь всё дорого. Уголь дорого, железо дорого, люди дорого. А я лучший в округе. Анри не стал бы слать к первому встречному.

Я помолчал, глядя в кружку.

— Триста пятьдесят, — сказал я.

Он усмехнулся. Усмешка всего на секунду искривила его рот и пропала.

— Триста восемьдесят, — ответил он. — И каждое воскресенье ты лично привозишь мне табак. Хороший, не тот, что курит матросня в порту.

Я подумал.

— Идёт, — сказал я.

Он кивнул, протянул руку. Мы пожали друг другу руки — купеческий обычай, который тут знали так же хорошо, как и в Амстердаме.

— Куда вы будете отправлять птиц? Их ведь ещё обучить надо, — спросил он.

— В Неймиген, это примерно пятнадцать голландских миль отсюда по прямой. Не знаю, сколько будет в ваших местных лье. В общем, три часа полета для птицы.

Старик подумал, глядя куда-то поверх моей головы.

— А что там внизу, чьи земли? — спросил он наконец.

— Имперские, нейтральные. Аахен, Юлих, Клеве.

— Хорошо. Недели за три наладим маршрут.

Я допил сидр и встал. У двери обернулся.

— Как вас хоть зовут?

Он помолчал. Потом ответил:

— Матье.

— Приятно познакомиться. Я Бертран.

— Я знаю, — ответил Матье. — Прочёл в письме.

И закрыл за мной калитку. Я ехал назад в Льеж, и в ушах ещё гудели голуби. Город внизу дымил, грохотал, жил своей железной жизнью. А я думал о том, что теперь у нас есть всё. Контора. Голубятник. И целый город оружейников, которым нужна быстрая весть.

В контору я вернулся под вечер. Жак сидел за своим столом, перед ним лежала раскрытая книга Вийона и кружка пива. Ключи поблёскивали в свете свечи.

— Ну? — спросил он, поднимая глаза.

— Триста восемьдесят в год, — сказал я. — И табак по воскресеньям.

— Дёшево, — удивился Жак.

— Я поторговался.

Он хохотнул, отхлебнул пиво и произнёс заговорщицким голосом:

— Смотри, что старина Жак добыл для нас в твое отсутствие.

И протянул мне бумагу солидного вида, с подписями и сургучными печатями.

— Что это?

— Это? Это бумага о том, что сегодня в славном городе Льеже открыта почтовая контора. Владелец — Жак Левассёр. Налоги уплачены за полгода вперёд. Всё честь по чести.

— И как, интересно тебе это удалось? — такой прыти от Жака я не ожидал.

— Поговорил с местными. У них тут всё просто. Всё решают деньги. Хочешь контору — идешь и оформляешь патент, платишь сколько надо и дело сделано. Ждать вообще ничего не надо, всё под рукой.

— Да ты просто чёртов гений.

— Ага, я знаю, — ответил он и уткнулся обратно в книгу.

Я поднялся к себе, лёг на кровать и долго смотрел в потолок, слушая, как внизу грохочет кузница.

На постоялом дворе «Три молотка» кормили сносно, поили дёшево и не задавали лишних вопросов. До моего нового дома было пару минут неспешной ходьбы. За это я прощал им сквозняки из окон, запах угольной пыли и грохот от ударов молота из соседней кузни.

К концу первой недели у меня сложилось некое расписание. Утром — обход мастерских, знакомство с оружейниками, разговоры о ценах на селитру и медные листы. Днём — встреча с Жаком, разбор писем, подсчёты. Вечером — ужин в таверне, кружка тёплого пива и попытка не думать о Катарине.

В тот вечер я появился в общем зале позже обычного. За окнами уже стемнело, в камине гудел огонь, по углам сидели местные — кузнецы, пара возчиков, какой-то монах, уткнувшийся в миску с похлёбкой. Пахло жареным мясом, кислым пивом и потом.

Я взял у хозяина кружку, нашёл свободный угол и сел спиной к стене. Привычка, которую я приобрёл ещё в Амстердаме, — видеть всех входящих. Дюваль появился через полчаса.

Я узнал его сразу. Та же аккуратная седеющая бородка, те же дорогие перчатки, та же трость, которую он держал в руке, словно собирался кого-то ею благословить. Только камзол теперь был другой — тёмно-зелёный, под цвет вечернего неба, и серебряная пряжка на его шляпе поблёскивала в свете свечей.

Он остановился на пороге, оглядел зал тем же неторопливым, оценивающим взглядом, что и полгода назад в конторе Жака. Его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду, и на лице Дюваля появилась улыбка. Не удивлённая, не обрадованная. Просто вежливая улыбка человека, который увидел знакомое лицо в незнакомом месте.

Он подошёл к моему столу.

— Свободно? — спросил он по-французски, кивая на лавку напротив.

— Свободно, — ответил я.

Он сел, положил трость на край стола, подозвал хозяина и заказал ужин — рыбу, хлеб, вино. Говорил он с хозяином по-валлонски, судя по тому, как они понимали друг друга, вполне прилично. Потом повернулся ко мне.

— Амстердам, — сказал он. — Контора на Брейстрат. Полгода назад. Вы ещё сидели в углу и читали какие-то бумаги. Помните?

— Помню, — сказал я. — Вы отправляли письмо в Роттердам.

— Именно! — он просиял, будто я назвал имя его любимого племянника. — В Роттердам. Местеру ван дер Мееру. До сих пор благодарен, письмо дошло быстро, адресат остался доволен. Вы, кстати, имеете отношение к той почте? Или просто заходили по делам?

— Имею, — сказал я. — Это моя почта.

— Ах, вот оно что! — Дюваль откинулся на спинку лавки, разглядывая меня с новым интересом. — А теперь вы здесь. Значит, расширяетесь? Ну что же, Льеж — место прибыльное. Оружейники, купцы и всё такое. Я и сам тут время от времени бываю по торговым надобностям.

Он говорил легко, свободно, с той особой непринуждённостью, которая бывает у людей, привыкших чувствовать себя комфортно в любой компании. Ни тени смущения, ни намёка на тот странный разговор полгода назад. Я смотрел на него и думал — какого чёрта ты здесь делаешь? И почему ведёшь себя так, будто ничего не случилось?

— А вы чем торгуете? — спросил я.

— Сукном, — ответил он с готовностью. — Французское сукно, лучшие образцы. В Голландии на него хороший спрос, а в Льеже тем более. Оружейники народ обеспеченный, любят одеться добротно. Вот и мотаюсь — Гаага, Амстердам, Льеж, Лион. Это скучно, знаете ли, не то что ваша почта. Но прибыльно.

Он вздохнул, покрутил в пальцах вилку, которую принёс хозяин вместе с тарелкой рыбы.

— Так значит, вы теперь в Льеже обосновались? — спросил он, отправляя в рот кусок.

— Да.

— И надолго?

— Посмотрим, как дела пойдут.