— Что же, теперь перейдём к скучному. Моему проценту. Распределению обязанностей. И первому авансу на организацию голубятни в Амстердаме. Деньги, месье де Монферра. Всё всегда упирается в деньги. Давайте считать.

Первые две недели после разговора с мадам Арманьяк я занимался тем, что смотрел людям в глаза и слушал, как они рассказывают о себе.

До обеда — в конторе Жака Левассёра на пафосной Брейстрат, где-то по соседству с тем самым Рембрандтом. Жак был гугенотом из Руана, бежавшим в Голландию пятнадцать лет назад. Он бежал после того, как его старшего брата отправили на галеры за распространение «еретических памфлетов». Сам Жак предпочитал распространять не памфлеты, а контрабандный жемчуг и фламандское кружево. Но это не мешало ему числиться в списках мадам Арманьяк как «надёжный человек». Толстый, лысый, с внешностью добродушного балагура, он носил на поясе связку ключей, которыми гремел при каждом движении.

— Значит так, — сказал он при первой встрече низким, прокуренным голосом, откидываясь в своём кресле назад. — Мадам Арманьяк сказала мне: «Будешь делать то, что месье де Монферра скажет». Я готов, если дело прибыльное. Так что будем делать-то?

Я подошёл ближе, положил шляпу на край стола. Дерево было тёплым от солнца, пробивавшегося сквозь грязноватое окно.

— Жак, — спросил я спокойно. — Вы умеете улыбаться?

Он замер. Посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом. Потом его толстые губы медленно растянулись. Улыбка вышла широченной, почти до ушей, обнажив крепкие жёлтые зубы. Пахнуло луком и табаком.

— Ну как? — произнёс он, не меняя выражения лица. — Достаточно лицемерно?

— В самый раз, — кивнул я. — Такая улыбка нам пригодится.

Жак прищурился и побарабанил короткими толстыми пальцами по столу.

— И что же это за работа такая?

— Почта. Рассылка записок при помощи птиц. По всем семи провинциям. Быстро, тихо и очень дорого.

Брови у него поползли вверх, сложились домиком. Он откинулся ещё сильнее, опасно качнувшись в кресле, почесал затылок.

— Так я по птицам не спец, — протянул он. — И в почтовых делах вообще ничего не понимаю.

— Это и не требуется. Вам надо будет заниматься людьми, которые будут заниматься птицами и почтой. Вы откроете «Амстердамскую коммерческую летучую почту». Это будет ваше предприятие. Вы — владелец. Вы подписываете бумаги, получаете печать, улыбаетесь купцам и бургомистрам. Я — всего лишь ваш консультант по логистике. Не более того.

Жак медленно повторил слово, смакуя каждую букву:

— Кон-суль-тант.

Он произнёс его так, будто пробовал на вкус дорогое вино. Потом наклонился вперёд, опёрся локтями на стол. Ключи звякнули снова.

— А вы не боитесь, что я вас кину? — спросил он тихо, почти ласково.

Я улыбнулся, не так широко, как он, но достаточно для того, чтобы он понял — я не шучу.

— Не боюсь. Я ведь всего-навсего консультант. Кидать вы будете мадам Арманьяк. А она сказала, что вы не настолько глупы.

Повисла тишина. Только где-то на улице скрипели колёса телеги.

Жак смотрел на меня долго, неожиданно тяжёлым взглядом. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу и захохотал. Громко, раскатисто, от души.

— Ладно, месье де Монферра, — выдохнул он. — Будем работать.

Он протянул руку через стол. Ладонь была широкая, горячая, с характерными мозолями фехтовальщика. Такими же как у меня. Мы пожали руки. С этого дня у меня началась двойная жизнь.

После обеда я находился в скромной конторе на Принсенграхт, которую снял за тридцать гульденов в месяц. Это была комнатка с отдельным входом, располагавшаяся в полуподвальном помещении. Размером она была с хороший платяной шкаф. Из мебели там имелись стол, два стула, чернильница.

Первым туда пришёл некто Ламберт ван Остендейк. Он вошёл медленно, как человек, который привык, что его ждут. Пятьдесят лет, благородная седина на висках, аккуратно подстриженные волосы. Манжеты белоснежные, накрахмаленные до хруста. На безымянном пальце — тяжёлый серебряный перстень с печаткой, отполированный до блеска. Двадцать лет он проработал маклером в одной очень известной конторе, пока его не уволили. По информации мадам Арманьяк, за слишком тесные связи с конкурентами. Она охарактеризовала его двумя словами: «жадный и управляемый».

Он не торопясь подошёл к столу. Не стал сразу садиться, сначала оглядел комнату, стопки бумаг на столе, чернильницу, окно, меня. Только потом аккуратно опустился на стул. Спина прямая, локти прижаты к бокам, ладони положил на стол. Видно было по всему, что человек имеет хорошие манеры и привычку к ведению переговоров.

Я откинулся в кресле, постучал кончиком пера по краю чернильницы — тихий, сухой звук.

— Мадам Арманьяк отрекомендовала вас как толкового коммерсанта, — сказал я. — Мне нужен заместитель. Человек, который будет вести всю работу с контрактами на цветы. Покупать, продавать, переуступать, находить клиентов, контролировать наших продавцов.

Он ответил не сразу. Чуть наклонил голову, его перстень снова поймал свет, ослепительно вспыхнув в лучах солнца.

— Какой мой процент? — спросил он тихо, без улыбки и без предисловий.

— Прежде всего жалованье. Восемьсот гульденов в год. Плюс три процента от чистой прибыли по итогам каждого квартала.

Он моргнул. Всего раз. Хороший игрок.

— И какую прибыль вы ожидаете получить? — голос у него был ровный, но в уголках глаз что-то промелькнуло.

Я пожал плечами, положил перо на стол.

— Если бы я знал это точно, вы бы мне не понадобились.

Он едва заметно усмехнулся, угол рта дёрнулся вверх, но глаза остались холодными.

— Честно. Редкое качество в наше время.

— Я честен, когда это выгодно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вот сейчас самое время быть честным. Поэтому скажу вам начистоту. Я знаю, что у вас долги перед ростовщиками. Около шестисот гульденов. Если вы этот год провалите, они получат ваш дом на Вармёстрат. Если год будет удачным, вы расплатитесь и даже останетесь с прибылью.

Я отвернулся к окну, проследил за солнечным зайчиком, который полз по стене.

— Это угроза? — спросил он спокойно, почти без интонации.

— Это бизнес-план, — я повернулся обратно. — По-моему, всё просто. Вы работаете, потому что вам нужны деньги. Я плачу, потому что мне нужна ваша квалификация. А если вам нужна именно угроза, то вот она.

Я наклонился чуть ближе через стол и слегка понизил голос.

— Я буду наблюдать за вами. Буду проверять каждый контракт, каждый гульден, каждого клиента. Если что-то пойдёт не так… Обычно в таких случаях говорят «Вы пожалеете». Но вам в таком случае жалеть будет поздно. Никаких иллюзий. Никаких обид.

Его лицо ничего не выражало, дыхание было ровным, но я заметил, как напряглись мышцы на шее и тонкая жилка пульсировала под воротником.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Никаких обид.

Он поднялся так же аккуратно, как садился. Стул даже не скрипнул. Перстень блеснул в последний раз, когда он поправил манжету.

— Когда приступать?

— Завтра в восемь.

Он кивнул — коротко, без лишних движений. Повернулся к двери и вышел ровным неторопливым шагом. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. А я остался сидеть, глядя на солнечный зайчик, который теперь лежал на столе на том самом месте, где недавно блестел его перстень.

Следующим посетителем был Ян ван Лун, тридцати с чем-то лет, судя по досье мадам Арманьяк — торговец всякой всячиной. Он вошёл без стука с таким видом, будто имел на это право. Поздоровался, снял свою шляпу и сразу же повесил на гвоздь у двери. Он нашёл его за пару секунд, хотя гвоздь был маленький и почти незаметный на тёмной стене. На нём был камзол неплохого сукна, не новый, но отлично подогнанный по фигуре. Пыли на ботинках не было, видимо, он почистил их перед входом.

Ван Лун сел, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Очки в тонкой серебряной оправе. В руке — трость с набалдашником из слоновой кости, потёртым, но настоящим.