— Местер ван Лун, — сказал я. — Мне сказали, что вы умеете продавать.

Мне так и хотелось разыграть сценку «продай мне эту ручку», но я сдержался.

— Да, разумеется. Именно так я зарабатываю на хлеб насущный. Но это не главное моё достоинство, — мягко поправил он. — Я умею убеждать. Убеждать, это когда покупатель уходит счастливым и на следующий день приводит трёх друзей.

— И как же вы это делаете?

Он чуть наклонил голову, прищурился.

— Сначала я слушаю. Не то, что покупатель говорит, а то, чего он не договаривает. Чего боится. Чего стыдится. Потом я даю ему то, что ему на самом деле нужно, хотя он сам об этом не знает. И прошу за это разумную цену.

— А если он начинает торговаться?

Ван Лун рассмеялся.

— Это значит что он заинтересован. Я уступаю. Ровно настолько, чтобы он считал себя победителем. И никогда настолько, чтобы я считал себя дураком.

Я помолчал. Ван Лун смотрел на меня спокойно, без тени подобострастия или тревоги. Ждал.

— У меня для вас не совсем обычный товар, — сказал я. — Контракты на тюльпаны. Я переуступаю их в Амстердаме немного дешевле чем они стоят. И компенсирую это небольшой комиссией, несколько процентов от суммы контракта. Это и есть прибыль. Ваша задача — находить клиентов и переуступать контракты. Клиент должен верить, что он умнее и удачливее остальных.

Ван Лун кивнул.

— Похоже на биржевой опцион. Небольшая сумма сейчас, остальная прибыль — потом. Разумно. Но всё равно, вы предлагаете контракты дешевле рынка. И как вы собираетесь объяснять это клиентам?

— А вот это ваша проблема. Именно поэтому я и предлагаю вам работу.

Ван Лун кивнул.

— Хорошо, но я буду работать за процент. Сколько?

— Пять процентов от суммы сделки. Плюс пятьдесят гульденов в месяц на представительские расходы.

Он чуть заметно усмехнулся.

— Шестьдесят.

Я усмехнулся в ответ.

— Вижу, что вы заинтересованы. Но уступать я не намерен. Пятьдесят. Это больше, чем получает профессор в университете.

Он протянул ладонь и мы скрепили сделку рукопожатием. Потом он вышел, а я остался сидеть, глядя на пустой гвоздь у двери.

На следующий день с утра я снова был в конторе Левассёра. Жак рассказывал мне про одного француза, занимающегося разведением голубей.

— Ну так вот, — Жак откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло, приняв на себя всю тяжесть его веса. — Есть тут один тип. Француз, как мы с тобой, родом из Пуатье. Зовут его Анри Дюпон. Пятьдесят два года назад его папаша припёрся в Амстердам с двумя корзинами голубей и тремя голодными ртами. Анри тогда было двенадцать, но он уже помогал отцу таскать клетки.

Я взял кружку с пивом. Судя по всему, Жак умел рассказывать истории.

— У него своя голубятня недалеко за городом, на Слотердейке. Бывшая монастырская ферма, — продолжал Жак, загибая пальцы. — Своя, понимаешь? Не аренда, не у чёрта на рогах. Свой сарай, который он сорок лет перестраивал, свои клетки, свой выводок, своя линия разведения. Военные специально приезжают к нему за птицами.

Он отхлебнул пива и довольно крякнул.

— И какие отношения у него с городскими властями?

— А что власти? — Жак усмехнулся. — Власти знают, что на Слотердейке живёт полуслепой француз, который исправно платит налоги. И ещё, кроме военных, он поставляет голубей любителям птиц. И среди них есть один советник из Гааги. Так тот советник даже написал трактат о голубях, целый научный труд. И этот советник очень не любит, когда его любимому поставщику создают проблемы.

Он сделал паузу, наслаждаясь моим лицом.

— Так что Анри Дюпон — фигура, скажем так, неприкасаемая. Он сейчас ждёт в соседней комнате.

Я поставил кружку на стол.

— Зови.

Жак тяжело поднялся, подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул в коридор:

— Анри! Заходи, мы тут про тебя говорим!

Я услышал шаги. Не старческие, не шаркающие. Твёрдые, быстрые, с отчётливым стуком каблуков. Дверь открылась шире, и он вошёл.

Я ожидал увидеть дряхлого старика. Но этот старик оказался другим. Он был из тех, про кого говорят «сухой, как вобла». Седые волосы зачёсаны назад, лоб с глубокими поперечными морщинами. Левый глаз закрыт навсегда. Веко ввалилось, и от виска к скуле тянулся неровный, плохо заживший шрам, такой бывает от ожогов. Правый его глаз смотрел цепко, не мигая, изучающе.

Он остановился у стола и медленно, с достоинством опустился на стул.

— Месье де Монферра, — сказал он.

Акцент у него был такой, что я невольно улыбнулся. Он произносил слова медленно, будто перекатывал их во рту перед тем, как выпустить наружу.

— Жак говорит, вы строите почту, — произнёс он, внимательно разглядывая меня своим единственным глазом.

— Да, так и есть, — ответил я.

— Для чего?

— В принципе, для всего. В основном для торговли, пересылка сообщений между городами.

— И какие города вас интересуют?

— Для начала — Амстердам, Харлем, Лейден, Утрехт. Потом — Гаага, Роттердам.

Он кивнул. Помолчал, глядя куда-то в сторону окна, где дождь хлестал по мутному стеклу.

— У меня своя голубятня на ферме, — сказал он. — Около сотни птиц, английские карриеры и местные смерли. Мои собственные линии, с подмесом турбитов. Я выводил их тридцать лет.

Он перевёл взгляд на меня.

— Вы знаете, чем смерли отличаются от карриеров?

— Нет, — признался я.

— Они мельче, намного быстрее, — сказал он. — И при этом лучше учатся. Обычный карриер запоминает маршрут за две недели, но если ветер переменится, он может растеряться. Смерль запоминает маршрут за три дня и летит по ветру как по нитке. Но если его не тренировать месяц, он забывает всё и становится просто птицей с красивыми перьями. И ещё, они быстрее устают.

Он помолчал. Потом сказал:

— Мои птицы знают Амстердам и Харлем. Лейден надо учить. Утрехт — тем более.

— И сколько на это потребуется времени?

— Неделя для закрепления маршрута. Можно начать дня через три. И ещё…

Он немного помолчал и продолжил.

— К вам обязательно придут военные. С вопросами.

— Откуда вы это знаете?

Он снова посмотрел на меня своим единственным глазом.

— Потому что я продаю им своих птиц, месье. Они хорошие покупатели.

Я молчал. Он наклонился вперёд, положил руки на стол. Ладони узловатые, в мелких шрамах, пальцы скрючены в суставах, но не дрожат. Ногти коротко острижены, чистые, под ними ни грязинки.

— Отвечать на вопросы это ваша забота. Моя — заниматься птицами. Я хочу триста гульденов в год, — подытожил он.

— Хорошо.

Он протянул руку через стол. Пожатие было твёрдым, сухим, без старческой слабости. Помолчав немного, он медленно, с усилием, будто вытаскивал из себя занозу, сказал:

— Я пятьдесят лет работаю с птицами. Я продавал их любителям, военным. И никогда не работал на кого-то постоянно. Потому что если ты работаешь на кого-то, ты должен ему нравиться. Ты должен улыбаться, когда он приходит. Ты должен говорить «да, местер», когда он несёт чушь про голубей, хотя в жизни не держал в руках птенца.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я этого не умею. Не умею улыбаться начальству. Не умею торговать. Нам понадобятся ученики, помощники. Но я не буду никого учить, если ученик не захочет учиться. И ещё. Если кто-то, ваш человек, Жака, или мадам Арманьяк, неважно, если кто-то тронет птиц без спроса, я этому человеку переломаю руки. Это мои птицы. Это не обсуждается.

В комнате стало тихо. Даже дождь за окном, казалось, притих. Жак замер с кружкой у рта.

— Договорились, — сказал я.

Он встал, одёрнул жилет. У двери обернулся.

— Месье де Монферра.

— Да?

— Жак говорил, что вы тоже придерживаетесь нашей веры.

— Да, так и есть.

— Из какой вы провинции?

— Из Лимузена.

Он чуть заметно кивнул, пошевелил уголками губ.

— Моя мать была из Лимузена, из Лиможа. Это ничего не значит, конечно. Просто мы с вами земляки.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.