Жак поставил кружку на стол и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Триста гульденов, — сказал он. — За француза с одним глазом, сотней голубей и обещанием калечить моих сотрудников.

— Ты сам сказал, что он лучший, — ответил я.

Жак усмехнулся и потянулся за кувшином.

— Ну, — сказал он, наливая себе ещё. — За Лимузен.

Я взял свою кружку. Пиво было тёплое, за окном всё так же накрапывал дождь.

И тут я увидел её. Она стояла под навесом и о чём-то разговаривала с другой женщиной.

— Хватит пялиться, де Монферра. Она не картина в ратуше.

Жак Левассёр оторвался от своего пива и смотрел на меня с ленивым интересом сытого кота.

Я перевёл взгляд на стол.

— Я не пялюсь.

— Ты пялишься уже третью минуту. У неё юбка не загорится от твоего взгляда, даже не надейся.

Я взял свою кружку. Пиво было тёплое и горьковатое, но лучше уж такое пиво, чем продолжать этот разговор.

— Это просто соседка, мы знакомы, — сказал я.

— Ага, соседка, — повторил Жак. — Которая живёт через два дома от тебя. Которую ты трижды провожал с рынка. Которой нашёл покупателя на секстант её мужа.

— Она вдова, — сказал я. — У неё нет мужа, который мог бы сделать это за неё.

— Ах вот оно что, — Жак поставил кружку и сложил руки на животе. — Так это благотворительность. Чистое милосердие. Я-то грешным делом подумал, что ты, как нормальный мужик, просто хочешь её трахнуть.

Я промолчал.

— Или не просто, — добавил Жак, внимательно глядя на меня. — А как следует. Что ещё хуже.

— Ты закончил?

— Нет. Я только начал. Ты хоть знаешь, кто она?

— Вдова капитана.

— Вдова капитана, который три года назад утонул вместе с кораблём где-то в Ост-Индии, — сказал Жак. — У которой нет детей, есть свой дом и нет желания снова выходить замуж. Которая послала куда подальше уже четверых претендентов, включая одного очень состоятельного пивовара из Харлема. И всё это, — он поднял палец, — идёт в комплекте с язычком, острым как бритва, и характером, которым можно мостовую мостить.

Он помолчал.

— Ты уверен, что тебе это надо?

Я смотрел в свою кружку.

— Перестань, я ни о чём таком не думаю, — сказал я. — Я просто помог соседке.

— Помог соседке, — кивнул Жак. — И с книгами помог. И с картами поможешь. И с мебелью. И с домом. А потом она скажет тебе спасибо, закроет дверь и будет жить дальше, потому что она не ищет мужа, де Монферра. Она тебя сразу не предупредила, раз ты сам ещё не понял?

Я поднял голову.

— Понял, — сказал я.

— И?

— И ничего. У меня тоже нет желания жениться. Мне нужны деньги, а не жена.

Жак долго смотрел на меня, потом вздохнул и потянулся за кувшином.

— Врёшь ты, у тебя всё на лице написано, — сказал он. — Пиво-то будешь?

— Буду.

Я познакомился с Катариной Лодевейкс за две недели до этого разговора. Я сидел в лавке ван дер Линде, листал новый атлас, когда она вошла. Я узнал её сразу. Не потому, что был знаком. Хотя мы жили по соседству, но так ни разу не разговаривали. А потому, что такую фигуру трудно было не заметить. Высокая, тонкая в талии, лет двадцати пяти, с серыми глазами, которые смотрели на мир так, будто он задолжал ей деньги и не спешил отдавать назад.

На ней было тёмно-синее платье, не новое, но добротное, с глухим воротником и длинными рукавами. Никаких украшений, ни лент, ни кружев. Простой чепчик, без вышивки. И при этом она выглядела так, что сидевший в углу студент-медик уронил книгу и полминуты шарил по полу, не в силах отвести взгляд.

Она подошла к прилавку и заговорила с ван дер Линде вполголоса. Я не слышал, о чём, но видел, как старый книготорговец развёл руками и покачал головой.

— Увы, мефру, — сказал он. — Таблицы Блау сейчас не найти. Издатель говорит, новый тираж будет только к осени.

Она кивнула, и в этом кивке было столько сдержанного разочарования, что я вдруг сказал:

— У меня есть Блау. Третье издание, с поправками.

Она обернулась.

Я увидел её лицо вблизи. Ровные брови, чуть длинноватый нос, красивые губы. Ничего особенного, если перечислять по отдельности. Но вместе — взгляд, посадка головы, эта спокойная уверенность женщины, которая привыкла жить своим умом — это работало как удар в солнечное сплетение.

— Продаёте? — спросила она.

— Нет. Даю почитать.

Она чуть приподняла бровь.

— Незнакомому человеку?

— Мы перестанем быть незнакомыми, если вы скажете, зачем вам Блау.

Она помолчала, словно оценивая меня.

— Мой муж был капитаном, — сказала она наконец. — У него остались карты. Я пытаюсь разобрать его пометки, но там нужны таблицы приливов.

— Тогда Блау вам не поможет. Вам нужен Янсзон.

Она смотрела на меня уже по-другому. С интересом.

— И у вас есть Янсзон?

— Есть.

— Продаёте?

— Даю почитать.

Она чуть заметно усмехнулась.

— Вы всегда так заводите знакомства, местер…

— Де Монферра. Бертран де Монферра. Нет, не всегда. Только с красивыми женщинами, которые разбираются в навигационных таблицах.

Она не покраснела, не опустила глаза. Просто смотрела на меня в упор, и в уголках её губ тлела усмешка.

— Красивыми, — повторила она. — Лесть вам идёт ещё меньше.

— Это не лесть. Это констатация.

Она покачала головой, но в серых глазах что-то промелькнуло.

— Хорошо, местер де Монферра. Я приму ваше предложение почитать Янсзона. При одном условии.

— Каком?

— Вы скажете мне правду, когда я спрошу, сколько на самом деле стоят мои книги. Все, включая те, что я не смогу продать.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Договорились, — сказал я.

Через три дня я принёс ей Янсзона.

Она жила через два дома от меня, в узком четырёхэтажном особняке с львиной головой на двери. Дом был старый, но ухоженный, чувствовалось, что здесь когда-то водились деньги. Теперь деньги кончились, но привычка к порядку осталась.

Дверь открыла пожилая служанка в глухом чёрном капоре. Осмотрела меня с ног до головы, взяла книгу, кивнула и молча закрыла дверь. Даже не пригласила войти. Я постоял на крыльце, глядя на львиную голову, и пошёл к себе.

На следующий день я встретил Катарину на рынке. Она торговалась с мясником, и торговалась так яростно, что толстая торговка в соседнем ряду заслушалась и прозевала покупателя.

— Три стюйвера, — говорила Катарина ровным, не терпящим возражений голосом. — Это крайняя цена.

— Мефру, за такое мясо…

— Мясо вчерашнее. Три стюйвера, или я пойду к Воссу, он просит четыре, но мясо у него получше.

Мясник крякнул и начал заворачивать.

Я стоял в стороне, не решаясь подойти. Она обернулась, будто почувствовала взгляд.

— Местер де Монферра. Спасибо за книгу.

— Пожалуйста.

— Я нашла у Корнелиса сноску на полях. Он пользовался этим изданием, когда ходил в Ост-Индию в двадцать восьмом.

— Помогло?

— Да. Я разобрала три карты. Ещё пять осталось.

Она взяла у мясника свёрток, опустила в корзину.

— У вас есть ещё что-нибудь? По течениям у мыса Доброй Надежды?

— Есть. Уиллоуби. И ещё записки одного португальца, я не помню имени.

— Продаёте?

— Даю почитать.

Она улыбнулась, открыто, без своей холодной отстранённости. И у меня внутри что-то ёкнуло.

— Вы очень странный человек, Бертран де Монферра.

— Я просто хорошо считаю, — сказал я. — Книги, которые лежат без дела, не приносят прибыли. А когда их читаете вы, они работают как реклама.

— Реклама чего?

— Меня и моего хорошего вкуса.

Она покачала головой, но на этот раз улыбка не ушла.

— До свидания, местер де Монферра.

— До свидания, мефру Лодевейкс.

Через неделю я знал о ней уже достаточно.

Что она из хорошей семьи, но без приданого. Что вышла замуж в семнадцать за сорокалетнего капитана, который возил шёлк и специи, и сколотил состояние на частных рейсах. Что дом на Кейзерсграхт куплен её покойным мужем за наличные и записан на неё. Что после его гибели выяснилось, что он вложил почти все деньги в снаряжение корабля и не успел их застраховать. Что детей у них не было. Что к ней сватались, но она отказала всем.