Теперь про меня в Льеже уже знали не только как о почтальоне. Не то чтобы я стал важной персоной, но теперь, когда я заходил в таверну «Три молотка», трактирщик сам нёс мне кружку, не дожидаясь заказа. Когда я проходил по улице, оружейники у входа в мастерские кивали мне — кто коротко, кто приветливо. Так, как кивают тому, с кем можно иметь дело.

Медный бизнес шёл в гору. Это была не монополия, конечно, до монополии мне было как до Амстердама пешком, но уже через месяц после первых поставок у меня было несколько постоянных заказчиков среди местных оружейников. Ещё человек десять заказывали от случая к случаю, когда их обычные поставщики не справлялись. Когда вокруг всё ходуном ходит, человек, который предлагает твёрдую цену на полгода вперёд, становится почти родным.

В нашей почтовой конторе теперь пахло не только углём и железом, но ещё и кожей. Я купил новое кресло, удобное, с высокой спинкой. Жак сначала косился, потом привык. Он сидел за своим столом, перебирал письма, звякал ключами и время от времени поглядывал на меня. В его взгляде появилось что-то новое. Какое-то опасливое любопытство. Как у собаки, которая видит, что хозяин принёс большую кость, и не знает, достанется ли ей хоть кусочек.

Иногда я ловил себя на мысли, что стал слишком циничным. Раньше бы меня такое положение дел — практически друг оказался шпионом — свело бы с ума. Теперь я только усмехался про себя. Льеж научил меня смотреть на вещи проще. Люди есть люди. Каждый ищет своё. Жак ищет денег и, может быть, чувства важности. Дюваль ищет информацию. Ван Лоон и его компания ищут влияния. Де Мескита строит свою комбинацию, и она разрастается, как грибница после дождя. А я…

Наверное, я ищу то же, что и все — чтобы меня просто оставили в покое и дали жить своей жизнью. Только вот в нашем мире, если ты чего-то стоишь, тебя никогда не оставят в покое. Придут с улыбкой, предложат выпить, поговорить, поужинать. А потом ты уже часть чьей-то игры, и выхода нет.

В мае случилось важное событие. Меня пригласили в гильдию оружейников. Не в члены, конечно, туда чужих не брали. На ежегодный ужин, который устраивали для крупных поставщиков и почётных гостей. Приглашение принёс лично старшина гильдии, старый оружейник по имени Ламбер Дефоссе, чья мастерская делала стволы для лучших мушкетов в Европе.

— Месье де Монферра, — сказал он, входя в контору и оглядываясь с любопытством. — Слышал про вас. Говорят, у вас отличная медь, прямо с рудника. Стабильные поставки. Мы таких людей ценим.

— Это честь для меня, месье Дефоссе, — ответил я. — Чем обязан?

— В нашей гильдии ежегодный ужин. В эту пятницу. Соберутся свои, поставщики, пара человек из магистрата. Посидим, поговорим, может, и о деле потолкуем. Приходите, будет интересно.

Я сказал, что обязательно приду. Он кивнул, ещё раз оглядел контору, задержал взгляд на Жаке, который делал вид, что очень занят письмами, и вышел.

Жак проводил его взглядом и присвистнул.

— Гильдия? Это, брат, серьёзно. Теперь ты не просто купец, ты почти свой.

— Да, похоже на то, — согласился я.

Ужин в гильдии оказался совсем не похож на вечера в доме на Ор-Шато. Там было тихо, чинно, лакеи двигались как тени, разговоры текли плавно, как вино. Здесь же было шумно, тесно, пахло потом, пивом и жареным мясом. Длинные столы, грубые скамьи, глиняные кружки, которые стучали о дерево так, что звон стоял по всему залу.

Зато люди здесь были настоящие. Оружейники, литейщики, кузнецы. Они говорили о деле прямо, без обходных маневров, и когда я рассказывал о своих поставках, меня слушали внимательно, кивали, задавали вопросы.

К концу вечера я договорился ещё о нескольких контрактах. И познакомился с человеком из магистрата. Мы разговорились, выпили, и он сказал:

— Вы, месье де Монферра, не пропадёте. У вас голова на плечах есть. И, говорят, за вами люди стоят. С такими людьми надо дружить.

Я улыбнулся, но ничего не ответил.

Возвращался домой поздно. Я шёл по пустынным улицам, и думал о том, что сказал тот человек. «За вами люди стоят». Он не знал, кто именно. Может, думал про ван Лоона. Может, про сефардов из Амстердама. Может, про кого-то ещё. Но главное — он знал, что я не сам по себе. И это было важнее любых денег.

Тот день выдался самым обычным. Солнце, пыль, воробьи на карнизе, грохот кузницы внизу. Я сидел за столом в своей комнате, перебирал бумаги. Дело с медью шло хорошо. Внизу хлопнула дверь. Я не придал значения — клиенты заходили постоянно. Потом раздался стук в дверь.

— Да, входите, — крикнул я.

Дверь распахнулась. В дверях стоял незнакомец. Средних лет, коренастый, с обветренным лицом, в запылённом плаще. В руках он держал кожаную сумку, которую сжимал так, будто боялся потерять.

— Местер де Монферра? — спросил он. Голос у него был низкий, с хрипотцой.

— Да, это я. Чем обязан?

Он расстегнул сумку, достал сложенный лист с печатью и протянул мне.

— Ян Питерсзон, — представился он. — Доверенное лицо местера Гийсберта де Витта из Неймегена. Вот, извольте.

Я взял лист. Бумага была плотная, официальная, с большой сургучной печатью внизу. Я развернул, пробежал глазами. Канцелярский язык, длинные фразы, ссылки на параграфы. Но суть я уловил сразу. Инсинуация. Официальное извещение от суда Неймегена. Я вызывался свидетелем по делу «ван Тилбург против де Витта».

Я поднял глаза на Питерсзона.

— Это что ещё за… — начал я, но он перебил.

— Здесь ещё письмо, — он кивнул на свою сумку. — От мадам Арманьяк. Она просила передать лично в руки.

Он достал второй лист, сложенный иначе, без печати, и протянул мне. Я взял, развернул, и узнал её почерк — аккуратный, почти каллиграфический.

«Бертран, — писала она. — Прости, что приходится тебя дёргать, но дело серьёзное. Некий ван Тилбург, врач, судится с неким де Виттом. Утверждает, что контракты подделаны и что де Витт обманул его. Де Витт клянётся, что все бумаги настоящие и что он купил их у нас. Суду нужен свидетель, который подтвердит, что контракты были оформлены по всем правилам. Придётся ехать в Неймеген и дать показания под присягой. Если ты не явишься, могут арестовать твои счета в Виссельбанке. Лучше не рисковать. Приезжай, как сможешь. Я буду в Неймегене, остановлюсь у старых знакомых. Всё объясню на месте. С. Арманьяк».

Я перечитал письмо дважды. Посмотрел на Питерсзона. Он стоял, ждал, с каким-то выражением отстраненной обреченности на лице.

— Вы давно в пути? — спросил я.

— Третий день, — ответил он. — Дороги весной, сами знаете. Местер де Витт велел передать, что оплатит все издержки и обеспечит ночлег в Неймегене. Ему очень нужен этот свидетель.

— Я понял, — сказал я. — Присядьте, местер Питерсзон. Отдохните с дороги. Мне нужно подумать.

Он кивнул, сел на стул у стола, положил сумку на колени. Я подошёл к окну, посмотрел на улицу. Внизу, как ни в чём не бывало, шла жизнь. Шли люди, ехала телега, кузница стучала своё. Тюльпаны. Чёрт бы их побрал. Я думал, что оставил это всё в Амстердаме, в другой жизни.

Выходила какая-то чушь. Нашей фирменной фишкой были нотариальные печати на контрактах. Неужели этого недостаточно для суда? И почему сама мадам Арманьяк не смогла решить вопрос без моего участия? Неужели дело настолько важное?

Я обернулся к Питерсзону.

— Что конкретно от меня требуется?

Он пожал плечами.

— Подтвердить, что контракты были оформлены в вашей конторе. Что контракты де Витта настоящие. Судья задаст вопросы, вы ответите. Обычное дело.

— Обычное, — усмехнулся я. — Если бы.

Я посмотрел в окно. Воробьи дрались на карнизе, солнце светило, облака бежали по небу. Всё как всегда. Только теперь мне надо было ехать в Неймеген, давать показания, объяснять, кто что где там подписывал.

— Сколько у меня времени?

— Местер де Витт просил как можно скорее. Заседание назначено на конец мая. Если успеете к двадцатому числу, будет хорошо.

Сегодня было пятнадцатое мая. Пять дней.