В комнате горел камин и по стенам плясали длинные, неверные тени. Де Мескита сидел в кресле у огня, откинув голову на высокую спинку, его глаза были закрыты. Камзол расстёгнут, воротник рубашки сбит набок. Рядом на столике стояла пивная кружка и в медном подсвечнике горела свеча.

Я закрыл за собой дверь. В комнате было тепло, но я почувствовал озноб, словно ночной холод пробрался под камзол.

— Де Мескита, — сказал я.

Он не сразу открыл глаза. Помолчал, потом медленно повернул голову, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Садитесь, Бертран, — сказал он. Голос у него был чуть хриплый. — Не стойте как изваяние.

Я молча сел на стул напротив и посмотрел на него. Сейчас его было не узнать, и это была не игра. Обычно он был собран, подтянут, каждое движение выверено, каждая улыбка рассчитана. Сейчас он сидел в расстёгнутом камзоле, с нечёсаными волосами, и под глазами у него залегла глубокая тень. Он выглядел старым. Не просто уставшим — старым. Я не видел его таким никогда, и это было страшнее, чем если бы он встретил меня с пистолетом в руке.

— Вы хотели меня видеть, — сказал я.

— Хотел, — он взял кружку со столика, отпил глоток, поморщился. — Пиво здесь отвратительное. Впрочем, как и везде в Клеве.

Он поставил кружку, посмотрел на огонь, потом на меня.

— Как прошёл суд?

— Быстро, — ответил я. — Судья читал бумаги, я отвечал на вопросы. Всё заняло три часа.

— Три часа, — де Мескита усмехнулся, но усмешка вышла кривая, усталая. — Вы счастливчик. Я знавал процессы, которые тянулись годами.

Я промолчал. Мыши под полом завозились громче, будто начали спорить о чём-то. Де Мескита нагнулся, подобрал с пола полено и подбросил его в камин. Огонь притих на мгновение и вспыхнул чуть ярче.

— А мадам Арманьяк? — спросил он небрежно, не глядя на меня.

— Приехала, — сказал я осторожно. — Мы с ней немного повздорили. Точнее, она меня отчитала. Небольшие деловые разногласия.

— У вас ведь равные доли в двух совместных предприятиях. Это до сих пор так? Я не совсем понимаю ваши нынешние отношения.

Я помедлил с ответом. В комнате стало тихо, только дождь за окном шуршал по ставням.

— Мы партнёры, — сказал я. — По крайней мере, формально.

— Формально, — повторил он, и на этот раз в его голосе зазвучала прежняя ирония. — Вы, Бертран, выходит, большой любитель формальностей. А жизнь, она ведь формальностей не терпит.

— Жизнь это то, что мы о ней знаем, — ответил я. — Чем больше знаешь, тем меньше остаётся места для случайностей.

Де Мескита посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся своей прежней улыбкой и я на мгновение увидел прежнего де Мескиту. Остроумного, опасного, человека, который всегда на шаг впереди. Но улыбка быстро погасла, уступив место усталости.

— Вы стали говорить как философ. Общение с Дювалем до добра не доведет, помяните мое слово, — сказал он, — А знание это тяжёлый груз. Вы уверены, что готовы его нести?

— Так я уже несу, — ответил я. — По вашей милости.

Он кивнул, словно ожидал такого ответа. Откинулся в кресле, снова прикрыл глаза. Я сидел, смотрел на камин.

— Как там ваш знакомый, ван Лоон? — спросил де Мескита, не открывая глаз. — Всё так же принимает гостей?

— По-прежнему. Раз в неделю, иногда чаще.

— Интересно. И о чём же говорят за столом у ван Лоона?

— О разном. О пошлинах, о ценах на медь, о дорогах, — сказал я медленно, — Иногда я слышу разговоры, которые кажутся мне странными.

— Странными?

— Слишком осторожными. Слишком много намёков. Но дело не в разговорах. Дело в том, как всё выстраивается.

Де Мескита открыл глаза. Посмотрел на меня в упор, и в его взгляде не было иронии, только холодная, тяжёлая серьёзность.

— И вы, конечно, хотите знать, что это всё значит? — спросил он.

— Я хочу понимать, в чём я участвую, и что мне делать дальше, — ответил я.

Он долго молчал. Дождь за окном перестал. В комнате стало тихо, и в этой тишине я вдруг услышал шаги в коридоре. Неспешные, тяжёлые. Потом тихие приглушенные голоса, ничего не разобрать.

Дверь открылась без стука. Вошли двое. Обычные люди, в простых плащах, без оружия на виду. Они скользнули внутрь, один встал у стены, второй подошел к де Меските и что-то шепнул ему на ухо. Затем они так же тихо вышли и замерли за дверью в коридоре.

— Не обращайте внимания, — де Мескита махнул рукой в сторону двери. — Они здесь для того, чтобы мы с вами могли спокойно обсудить наше положение.

Он помолчал, прислушиваясь к звукам за дверью. Потом повернулся ко мне, и я увидел, что он собрался. Не то чтобы его лицо изменилось, оно оставалось таким же усталым, с глубокими тенями под глазами. Но куда-то ушла расслабленность, с которой он сидел в кресле, когда я вошёл.

— Вы слышали о сепаратном мире, Бертран? — спросил он.

— Читал, — ответил я. — В той фальшивкой шифровке, на которую вы поймали меня, как рыбу на крючок.

— В ней была правда. Почти правда, — он взял кочергу, поворошил угли. — Люди, которые собираются в доме ван Лоона, не обсуждают слухи. Они готовят дело. И переговоры состоятся.

Он замолчал, давая мне время переварить сказанное.

— С Испанией невозможно договориться, — продолжил де Мескита. — Я сейчас говорю это не как человек нации, а как гражданин Республики. Мы пытались. Перемирие продлилось двенадцать лет. Это было хорошее время, но потом они зализали раны и попёрли на нас снова. И так будет продолжаться вечно, пока мы их не победим.

— И вы хотите, чтобы я…

— Я хочу чтобы вы дослушали до конца, — перебил он. — И поняли, о чём идет речь. Сейчас всё по другому. Если мы предадим союзников, Голландия превратится в зону боевых действий. Так устроена география. Испанцы на западе, шведы на востоке, французы на юге. В Голландии им будет очень удобно, и церемониться они не будут. Вы слышали, во что превратился Антверпен? Когда-то это была торговая столица мира. Говорят, Амстердам ему и в подмётки не годился. А теперь это просто испанский военный гарнизон. Торговля и деньги ушли. Вместе с ними — все кто умеет торговать и зарабатывать. Вот так и Голландию просто задушат и разорвут на куски.

Де Мескита снова замолчал, давая мне время. Потом взял кружку, отпил глоток, поставил на место.

— Вы человек умный, Бертран, я в этом не сомневаюсь. Иначе не стал бы тратить на вас время, — сказал он, не глядя на меня. — Скажите, что будет с Виссельбанком, когда французы объявят блокаду портов? Когда корабли Ост-Индийской компании перестанут выходить в море? Когда каждый, у кого есть деньги, начнет их выводить, захочет забрать свои вклады, чтобы купить хлеб, пока он ещё есть?

Он повернулся ко мне, и в его глазах не было иронии, только спокойное, почти ленивое внимание.

— Банк рухнет. Не сразу, но быстро. Счета заморозят. Ваши деньги станут цифрами в книге, которую никто не станет больше читать. Та афера с контрактами, которая приносит вам баснословные барыши, превратится в бесконечные юридические споры. И вы будете стоять в очередях в судебные заседания вместе с другими господами, которые тоже когда-то считали себя умными и предусмотрительными. А потом вы расплатитесь своим имуществом и отправитесь в работный дом.

Я молчал. Он подождал, усмехнулся.

— Выша замечательная почта по три гульдена за письмо, — продолжал он, — Станет роскошью, которую смогут позволить себе единицы. Когда нечего есть, не до писем.

Он усмехнулся еще раз.

— А наш с вами замечательный медный бизнес придется свернуть, потому что Амстердам из тихой гавани превратится в болото. Медь найдет себе новые пути, а вот вы окажетесь не при делах.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Придется вам возвращаться к мадам Арманьяк на побегушки, — сказал он негромко, — Она женщина умная и практичная. Такими как вы не разбрасываются. Снова займетесь мелкой контрабандой. Или возьмётесь за старое — будете убивать для неё людей. Как тех двух несчастных французских проходимцев. А?