Он смотрел мне прямо в глаза, и я понял что он знает про меня всё. Почти всё. Я почувствовал как у меня раздулись ноздри, а горло перехватил спазм.

— Так вы знаете. Это всё что — месть?

Мескита рассмеялся.

— Да успокойтесь вы, только возни мне тут сейчас не хватало. Успокойтесь, говорю вам. Это не месть. Это скорее заверение в моем к вам почтении. Исполнено было безупречно, комар носа не подточит. Поэтому я вас заметил. Ещё тогда. Сначала мы хотели вас по тихому убрать, ну вы понимаете. Посчитали что вы перешли грань. Но потом… Вы как тот нож, которым кто-то порезался. Нож из-за этого не выбрасывают, его точат и используют.

Я медленно выдохнул. Спазм в горле отпустил. Де Мескита смотрел на меня с лёгким любопытством, как смотрят на зверя, который только что бросился на клетку и теперь остывает.

— Пива хотите? — спросил он. — Трактирщик наливает какую-то гадость, но других вариантов в Клеве нет.

Я не ответил. Он встал, подошёл к двери, приоткрыл её, что-то сказал в коридор. Вернулся к столу, сел. Я молча смотрел на де Мескиту, он молча смотрел на огонь. Через минуту вошёл трактирщик с двумя кружками, поставил, вышел.

Де Мескита подвинул одну ко мне.

— Пейте. У вас вид, будто вы лом проглотили.

Чёртовы идиомы. Я взял кружку, отпил. Пиво было тёплым, горьким, ничуть не лучше, чем в прошлый раз. Теперь я знаю, что он знает про мертвых французов. Это не угроза, не козырь, скорее маркер доверия. Просто факт, который он дал мне, как эту кружку пива.

— Вот такие дела, — сказал он. — Вы уже всё решили. Просто ещё не сказали себе вслух.

Я допил пиво и поставил кружку.

— Хорошо. Что дальше?

Де Мескита откинулся в кресле, сложил руки на животе.

— А дальше, — сказал он, — Мы с вами поговорим о том, что вам делать, когда вы вернётесь в Льеж. И это будет очень длинный разговор.

И он не соврал. Мы проговорили почти до утра, пока камин не прогорел и в комнате не стало прохладно. Я плохо запомнил, с чего мы начали и когда именно разговор свернул туда, куда он хотел. Но главное я запомнил.

Он сказал:

— В первую очередь им будет нужна ваша почта для координации. Вас будут проверять. Вы поймете это, когда станет слишком тихо. Это значит, что за вами наблюдают. Постоянно. Ведите себя естественно. Забудьте про меня. В Льеже вы не шпион. Вы купец. Купцы думают о деньгах, о тарифах, о клиентах. Им плевать на политику. Человека проверяют по-разному. Самые частые проверки — эти. Первое — пустят слух. Слово, которое не должно уйти дальше ваших ушей. Если оно выплывет у нас, у французов, у испанцев или у кого еще — вы себя выдали. Второе — подсунут чужака. Придёт человек с деньгами, с письмами, с историей. Будет слишком любезен, слишком щедр. Это приманка — они ждут, что вы будете делать. Держите его на расстоянии. Не прячьте его письма и не спешите их отправлять. Отправляйте, но медленно. Пусть думают, что вы осторожны, а не предатель. Третье — разделят пути. Будут слать письма старым каналом и вашим одновременно. Сравнят, что придёт быстрее, чище, без пропаж. Если ваш канал вдруг станет идеальным — заподозрят, что вы уже чей-то. Если начнутся задержки и сбои — значит, кто-то держит вас за горло. Ещё есть долгая проверка — временем. Месяцы мелких дел, чтобы вы заскучали, расслабились, начали сами искать выгоду на стороне. Ещё — наблюдение. Глаза в подворотне, уши в таверне, пальцы в ваших счетах. Проверка на контрмеры — нарочно покажут вам хвост, чтобы увидеть, станете ли вы оглядываться, менять маршруты, к кому побежите за помощью. Проверка знания — спросят о чём-то, в чём вы не должны разбираться. Увидят, будете ли вы мямлить, или ответите гладко. Ну и последнее — допрос и пытки.

Он говорил это спокойно и отстранённо. А потом посмотрел на меня и сказал:

— Вы должны выучить это наизусть. К утру. Чтобы я мог спросить в любом порядке и не услышал запинки.

Я думал, он шутит. Но он не шутил. Я сидел напротив него, смотрел на догорающие угли и повторял. Сначала по порядку, потом он начинал кидать номера вразнобой. Первое. Пятое. Третье. Второе. Седьмое. Я путался, злился, начинал заново. Камин погас, но он не отставал. Иногда закрывал глаза и слушал, иногда перебивал на полуслове: «Не так. Вы ошиблись. Давайте заново, с пятого».

— Хватит, — сказал он наконец. — Теперь вы хоть к чему-то готовы.

Я вышел от него с тяжелой головой и с ощущением, что меня разобрали на части, а потом собрали заново, но кое-где перепутали детали. Позже, уже в Льеже, я понял, что это было единственным, чем он мог меня защитить. Но в ту ночь я просто сидел и думал — чёрт бы побрал этого человека со всеми его правилами.

Я вернулся в Льеж, и лето началось с такой внезапностью, будто кто-то открыл печь. Солнце пекло так, что воробьи теперь прятались в тени и экономили силы. По утрам я просыпался от света, который лез в окно уже в шестом часу, потом брился, надевал тонкую рубашку, в камзоле было не продохнуть, и спускался в контору.

Первое время ничего не менялось. Раз в неделю приходила записка, я надевал камзол и, чертыхаясь на духоту, шёл на улицу Ор-Шато. Там были те же лица, те же разговоры о ценах и пошлинах, тот же ван Лоон во главе стола. Я сидел, слушал, вставлял реплики. Всё как прежде.

Потом разговоры изменились. Не сразу, не резко, просто записки стали приходить реже. Я начал замечать, как изменилось отношение ко мне. Раньше на меня смотрели как на нового, интересного, требующего присмотра. Теперь — как на бедного родственника, которого скорее жалеют, чем любят, и терпят в собственном доме. Приветливое, ровное, совершенно безразличное внимание. Хазебрук, если встречал на улице, улыбался, махал рукой, мы раскланивались и каждый шёл своей дорогой. Мейер изредка посматривал на меня как на диковинного зверька. Гроций вообще, кажется, перестал замечать.

Это случилось не в один день. Однажды я поймал себя на том, что смотрю в окно слишком долго. Не на кого-то конкретного, просто смотрю. На улице было пусто. Старуха тащила корзину. Мальчишки спорили у колодца. Всё как всегда. Но я смотрел и ждал. Чего — сам не знал.

Ночью я лежал с открытыми глазами и прокручивал в голове каждую встречу за последние две недели. Хазебрук махнул рукой. Мейер кивнул. Гроций прошёл мимо. Всё правильно. Всё естественно. Так почему я думаю об этом в третьем часу ночи? Я сказал себе. Бертран, ты превращаешься в идиота. Люди просто перестали тебя звать. Это нормально. Ты не центр вселенной. У них свои дела.

На следующую ночь я снова не спал. Теперь я вспоминал не встречи, а свои собственные слова. Что я сказал Хазебруку на прошлой неделе, когда он спросил о ценах? Не слишком ли бодро ответил? Не слишком ли тихо? Может, надо было промолчать? Или, наоборот, сказать больше? Я перебирал варианты, менял интонации, искал ошибку. Ошибки не было. Я просто сходил с ума.

К середине июня я придумал себе систему. Я просыпался, брился, надевал чистую рубашку — если меня убьют сегодня, пусть убивают в чистом. Потом я шёл на рынок, покупал рыбу, торговался с торговкой. Я улыбался, шутил про жару, пил пиво в таверне. Я был весел, беззаботен и абсолютно естественен.

Но внутри у меня всё ходило ходуном. Каждый прохожий казался наблюдателем. Каждый взгляд — проверкой. Я шёл по улице и чувствовал спиной, что за мной следят. Оборачивался — никого. Только старуха у фонтана полоскала бельё. Только мальчишка нёс корзину с углём. Только толстая торговка вытирала лоб фартуком. Обычные люди. Обычный день. Я смеялся над собой. Бертран, ты параноик. Ты думаешь, что за тобой следит старуха с бельём? Она еле ноги таскает, а ты приписываешь ей шпионские таланты. Остановись.

Я останавливался. На день, на два. Потом снова ловил себя на том, что рассматриваю лица прохожих, запоминаю приметы, ищу повторяющихся. Я стал считать. Если я видел одного и того же человека дважды за день — в моей голове загоралась желтая лампочка. Трижды — красная и сигнал тревоги. Я запоминал куртки, шляпы, походки. Я составлял в голове картотеку лиц, а потом проверял себя. Этот толстый в зелёном, я видел его вчера у фонтана. Или нет? Может, у него просто такая же куртка? А этот, с родимым пятном, он что, идёт за мной?