Я сразу подумал о мадам Арманьяк, этом штирлице в юбке. Мадам не просто торговала нитками и аксессуарами для шитья. Она была шефом незаметной гугенотской сети в Голландии, специализирующейся на предоставлении информации и решений, которые должны оставаться в тени. У неё наверняка были свои каналы, надёжные и обкатанные на делах куда более опасных, чем перепродажа цветочных контрактов. Курьеры, которые умеют молчать не из-за денег, а из-за верности своей общине. Нотариусы, которые готовы смотреть сквозь пальцы. Чиновники, чьё внимание можно на время ослепить взяткой.

Я, совершенно случайно, тоже оказался гугенотом, и у нас с мадам Арманьяк были взаимные обязательства, скреплённые кровью. Естественно, чужой.

Обратиться к ней значило взять её в долю. Но моя тюльпанная лихорадка могла показаться ей мелкой, почти пошлой суетой. С другой стороны, если рассуждать хладнокровно и логически, что может быть лучшим прикрытием для связи в её нелегальной сети, чем моя сеть коммерческая? Мои голуби могли носить записки и для неё. А её агенты могли в свободное от основной работы время исполнять мои инструкции.

Это был качественный скачок риска. В случае провала, мне пришлось бы бояться мадам Арманьяк. А она — худший из возможных врагов.

Я сидел и прокручивал в голове этот новый, усложнённый расклад. План уже не казался мне таким гениальным. Он казался единственно возможным. И от этого мне было немного не по себе. Часы Якоба тикали, словно отсчитывали время, отпущенное мне на нерешительность. Дальше можно было сделать только одно — превратить идею в деловое предложение.

Я привёл себя в порядок после десятидневного запоя, запер контору и вышел на улицу. Шум города, запахи полыни, можжевельника и дыма встретили меня как старые знакомые. Через некоторое время, в новой рубашке тёмно-синего цвета, с аккуратно причесанными волосами, я стоял у дверей лавки мадам Арманьяк. В руке у меня был свёрток — фламандский кружевной воротник с драгоценной запонкой, купленный мной пару недель назад у одного антиквара. Предлог для разговора, который будет не столько о бизнесе, сколько об эстетике и взаимном доверии. Идеальный намёк для человека, который ценит намёки.

Я толкнул дверь в лавку. Знакомая, бархатная тишина обняла меня, заглушив уличный шум.

— Месье де Монферра, — раздался голос мадам Арманьяк из глубины. Она сидела в глубине помещения за бюро, рассматривая какую-то ткань. — Вы сияете, как новый гульден. И, кажется, принесли мне какую-то идею. Не так ли?

Я положил свёрток на прилавок.

— Я принёс сувенир, мадам. В знак признательности за разъяснения, которые вы мне предоставили в прошлый раз.

Она медленно поднялась, подошла, развернула бумагу. Её пальцы, узловатые и хищные, коснулись кружева.

— Изящно, — произнесла она без особых эмоций. — И совершенно излишне. Впрочем, спасибо. Значит, у нас действительно есть что обсудить.

Она подняла на меня свой взгляд, острый, и одновременно отсутствующий.

Я глубоко вдохнул.

— Мадам Арманьяк, — начал я. — Я пришёл поговорить с вами о почте и о голубях. И о том, заодно, как можно делать деньги прямо из воздуха.

Её взгляд не дрогнул. Но в уголках глаз, мне показалось, мелькнула искорка не ожидания, а живого интереса. Следующие полчаса я в мельчайших подробностях рассказывал ей суть своей схемы. Она молча слушала, не выражая никаких эмоций.

— И сколько вы намерены заработать на этом? — вот что она спросила когда я закончил.

Математически точного ответа у меня не было. Да он и не имел никакого смысла, важен был порядок цифр и направление движения мысли.

— При текущих ценах на переуступке одного контракта можно зарабатывать от 30 до 50 гульденов. Возьмём 40. Десять контрактов в день по всем семи провинциям. Это нижняя граница. Впереди у нас примерно полтора года. Получается сумма в 219 тысяч гульденов.

— Почему полтора года?

— Я изучил этот так называемый рынок. Рассчитал куда всё это идёт. В конце 1636 всё закончится.

— Хорошо, за полтора года вам надо будет найти пять с половиной тысяч достаточно состоятельных идиотов, готовых отдать 40 гульденов за бумажку с печатью. В семи провинциях проживает примерно полтора миллиона человек. Десять процентов из них купцы и зажиточные мастера. Выходит, чтобы ваша схема работала, примерно три с половиной процента от них должны быть идиотами. Вы верите в эти три с половиной процента?

— Я верю в пять.

Мадам Арманьяк не перебивала. Она сидела неподвижно, и только её глаза, слегка увеличенные стёклами очков, медленно перемещались по моему лицу, будто читая не с губ, а с самой кожи — каждую микроскопическую дрожь, каждое движение зрачка, каждое подёргивание моего века.

Она несколько секунд просто смотрела на меня. Потом её рука медленно потянулась к серебряному напёрстку, лежавшему на бюро. Она взяла его, перекатила в ладони, поставил на место. Звук был негромким, но в гробовой тишине лавки — оглушительным.

— Интересно, — произнесла она наконец. Слово вышло сухим, без интонации, как констатация того, что на улице пасмурно. — И чрезвычайно хлопотно.

Она поднялась, тихо прошлась за прилавком, остановилась у полки с катушками шёлковых нитей. Тронула одну, цвета запёкшейся крови.

— Птицы, — сказала она, глядя на нить, а не на меня. — Они своенравны. Глупы. Смертны. Вся ваша затея, месье де Монферра, будет зависеть от того, смогут ли они отличать Харлем от Лейдена лучше, чем средний голландский бюргер — вино от пойла.

Она отложила нить, повернулась. Её фигура в тёмном платье казалась вырезанной из тени, заполнявшей дальний угол лавки.

— Допустим, ваши птицы летают. Допустим, ваши люди в городах не окажутся ворами или идиотами. Что вы получите в итоге? Вы создадите не предприятие. Вы создадите мишень.

Она вернулась к своему креслу, но не села. Опёрлась костяшками пальцев о спинку и наклонилась ко мне.

— Конкуренты набросятся на вас первыми. Они начнут использовать вашу идею, потом начнут мешать работе вашей сети. Подкупят агентов. Украдут или отравят голубей. Ваши быстрые каналы станут ареной грязной войны, которая очень быстро перестанет быть тихой. Вы готовы к такой войне, месье де Монферра? Не на бирже, а в подворотнях.

Она выпрямилась, снова приняв вид невозмутимой статуи, скрытой в полумраке.

— Дальше к вам придут власти. Любая регулярная, быстрая связь между городами в военное время — это либо ресурс, либо угроза. Военные захотят ваших птиц для своих донесений. Секретария статхаудера захочет читать ваши шифровки, чтобы знать, что вы не пересылаете ничего лишнего. Если вы откажетесь, вас раздавят.

Она медленно обошла прилавок и снова остановилась в двух шагах от меня. Она смотрела мне прямо в глаза. Её собственные были как два кусочка промёрзшего стекла.

— И, наконец, финал. Тот самый момент, который вы так аккуратно просчитали. Когда все поймут, что торговали ветром в буквальном смысле. Гнев толпы — страшная штука, месье. Ему не важны тонкости контрактного права. Ему нужна чья-то конкретная физиономия, чтобы её раздавить.

Она отступила на шаг, и её лицо, скрывшись в тени, снова стало нечитаемым.

— Я даю вам три дня. Не для того, чтобы вы передумали. Для того, чтобы вы смогли придумать, как вы собираетесь решить эти три задачи. Как обеспечите монополию. Как договоритесь с теми, кто носит шпаги и имеет право задавать вопросы. И как, чёрт возьми, вы собираетесь исчезнуть в самый нужный момент, оставив после себя лишь кучу обесцененных бумаг.

Она повернулась, снова села за бюро, взяла перо.

— Принесёте внятные ответы, тогда обсудим мой процент, моих людей и моё покровительство. Нет — ваш кружевной воротник так и останется самым дорогим предметом в этой авантюре. Всего доброго, месье де Монферра. Жду вас через три дня с ответами. За подарок спасибо.

Я стоял ещё секунду, ощущая, как её слова, холодные и тяжёлые, как свинцовые пули, застревают где-то под рёбрами. Не сказав больше ни слова, я кивнул и вышел. Дверь закрылась беззвучно, отсекая мир тихой, смертельной расчётливости от шума улицы. У меня было три дня, чтобы придумать, как ответить на вопросы этой чертовой ведьмы.