Слава молча поднялся, протянул руку и пожал ладонь Дмитрия:

— Дерзай. Но если проебешься, я тебя лично модернизирую, вкрутив в задницу глушитель.

— Договорились.

Дмитрий покинул «Станцию» с чувством гладиатора, выходящего на последний, смертельный бой.

В этот раз кабинет Татляна казался боксерским рингом. Возможно, вызови Фаркас Спартака на прямую схватку, успех оказался бы на стороне молодого тренированного тела, но в их деле решали иные силы.

Когда посетитель вошел, Спартак Ваганович даже не поднял глаз от бумаг, которые изучал, сидя за своим «бильярдным», столом. Татлян мариновал гостя специально, держал паузу, провоцируя на первый необдуманный шаг. Но секретарь уже представила Дмитрия и, не получив иного ответа на приветствие кроме кивка, мужчина сперва остановился посреди кабинета, а после, поняв, что его опять проверяют на прочность, подошел к карте города, разглядывая границы Приморского кластера.

Спартак за спиной одобрительно хмыкнул:

— Ну что, Митрий Юрич, обсудил со своими? — наконец произнес бизнесмен, откладывая документы. — Готовы подписать?

— Нет, — коротко бросил Дмитрий не оборачиваясь. — Верно понимаю, что ваш интерес не ограничивается нашей дырой?

Татлян медленно поднялся и встал рядом. Глядящие снизу вверх маленькие, хищные глазки сузились. Дмитрий вновь ощутил иллюзорность своего преимущества в росте — Спартак давил авторитетом, размером личности и уверенностью, выработанной годами жестких решений и тяжело заслуженного успеха.

— С чего мне перед тобой отчитываться? — недобро усмехнулся бизнесмен.

— С того, что мы хотим равное партнерство — пятьдесят на пятьдесят. От вас — деньги и связи. От нас — идея, команда и воплощение, плюс поддержка района. Мои парни там свои, они выросли на этих разбитках и пустырях. Когда мэрия придет сносить и расселять — сарафанное радио сможет превратить Татляна в благодетеля, думающего не только о выгоде. Вам же нужны не просто деньги, иначе не предложили бы сохранить «Станцию». Вы создаете наследие. Скажете не прав?

В кабинете повисла гробовая тишина. Казалось, даже воздух застыл. Татлян не мигая смотрел на Фаркаса так, будто видел насквозь все его страхи, амбиции и дурацкую, мальчишескую веру в честные правила и лучшее в людях. И вдруг Спартак рассмеялся. Короткий, хриплый, похожий на лай, звук, должно быть, вызывал мурашки ужаса у врагов, но Дмитрий только удивленно выгнул бровь, ожидая пояснения.

— Равное партнерство со мной? Ишь чего удумал, пацан! — Спартак покачал головой с почти отеческим удивлением.

— Вам нужен не просто очередной бизнес, Спартак Ваганович, — Дмитрий не отвел взгляда, хотя чувствовал, как ладони становятся влажными. Его голос звучал уверенно и по-деловому хватко — годы работы в крупной корпорации не прошли даром. Но в глубине души Фаркас знал: у этой авантюры шанс выгореть крайне мал. Зато велик риск прогореть, не получив и предложенных сорока девяти процентов.

— Вам нужен живой, дышащий проект со своей душой. А душа не может принадлежать на пятьдесят один процент. Она либо есть, либо нет. Мы — душа «Станции». Без нас останется куча железа и земля, а с нами — легенда.

Татлян перестал улыбаться. Скрестил руки на груди и оглядел Дмитрия с головы до ног:

— Наглый ты сукин сын. Мне нравится. — Произнес наконец и замолчал, будто взвешивая что-то на невидимых весах.

— У молодежи сейчас редкость стальное нутро. Все за мамкину юбку цепляются и за батькин кошелек. А в тебе есть тот стержень, на котором весь мир крутится. А вот насколько он крепок — поглядим. Вот тебе, Митрий Юрич, мой ультиматум поверх твоего, — Спартак больно ткнул Фаркаса в грудь пальцем с массивным перстнем-печаткой.

— Дам год. Ровно год с момента подписания договора. Приведешь «Станцию» к самоокупаемости, так чтобы не просто зарплату с налогами и коммуналкой покрывала, но и все кредиты с процентами, что привлечем в инвестиции, включая мои вливания и новое оборудование. Причем не просто к нулю, а к стабильной прибыли, которую я посчитаю достойной. Справишься — будут тебе твои пятьдесят процентов. Признаю ровней. А нет…

— Не сносить тебе, дурак, головы… — хмыкнул Дмитрий не удержавшись. Уж очень походил этот уговор на заведомо невыполнимый наказ из сказки.

Татлян улыбнулся неожиданно отрыто:

— Ну почти. Заключу с вами рабский контракт на моих условиях. Без учета души и права голоса. Будешь как негр на галерах вджобывать. А уж чем тебя нагрузить, я найду, будь уверен. Согласен — подписываем. Нет — проваливай, и пусть Митрофанов делает с вашим борделем, что пожелает.

В горле пересохло. Один год — это ничтожно мало для выхода на стабильную работу. Но он сам ввязался в битву и не мог отступить. Другого шанса не будет.

Фаркас посмотрел в холодные глаза старого волка и увидел не злорадство, но азарт — Спартаку было интересно, хватит ли у наглого щенка зубов и способностей, чтобы вырвать свой кусок и занять место вожака.

Дмитрий кивнул.

— Я не подведу.

— Себя ты уже сейчас подвел под нереальные амбиции — усмехнулся Татлян. — Теперь покажи, чего они стоят. Завтра мои юристы перешлют документы твоей цаце. В понедельник жду подписанные.

Сделка была заключена. Не та, о которой он мечтал, но единственно возможная в войне, где пешка внезапно возомнила себя ферзем. Один год, чтобы доказать себе и старому дьяволу, что он оправдывает фамилию: Фаркас по-венгерски значит «волк».

Дмитрий вышел на улицу, где вовсю светило бессмысленно-веселое солнце. Зазвонил телефон — Серега интересовался итогами встречи, но байкер сбросил вызов. Сейчас он не мог говорить ни с кем. В ушах гудела кровь, а в груди бушевала смесь злости, азарта и того будоражащего авантюрного чувства, которое заставляет мужчину улыбаться, поставив на кон все, что у него есть.

Фаркас сел на байк, резко дернул ручку газа и рванул с места, оставляя за собой визг шин и шлейф выхлопа. Ветер бил в лицо, смывая остатки духоты кабинета и тягостных раздумий. Впереди был год каторги, борьбы и бессонных ночей. Год, чтобы спасти «Станцию» и доказать свою правоту. Он гнал по шоссе, стараясь обогнать само время, улыбаясь встречному ветру и чувствуя себя живым на все сто.

На дачу к матери Алена приезжала редко. Сначала из-за Михалыча — нового мужчины Ольги, чей участок находился по соседству. Потом под предлогом комаров, работы, усталости, других планов и общего отвращения к подобного рода досугу. Но основная причина крылась все-таки в образе жизни, который с таким восторгом разделяла младшая сестра и который был совсем чужд старшей как минимум последние десять лет. Орлова подсчитала: примерно столько времени она была одержима карьерой юриста и закреплением на «вершине мира». Пришла пора пересматривать приоритеты и, среди прочего, под другим углом взглянуть на выбор женщины, подарившей ей жизнь.

Прямолинейный, в чем-то простоватый бывший военный выглядел на фоне Владимира Орлова, как деревенский мужик на фоне отпрыска дворянской семьи, никогда не покидавшего столицы. Михалыч преподавал в той же школе, что и Аленина мать, ездил на старой «Ниве» и с удовольствием копался в саду. Он никогда не повышал голос, но мог в лоб высказать все, что думает, а это иногда оказывалось страшнее криков или рукоприкладства. Старшая дочь до последнего поддерживала отца, принимая его взгляды на мир и суждения о людях. Потому долго кривилась от одного упоминания маминого кавалера и всячески избегала общения с ним. Но Ольга и Петр жили вместе уже третий год, и приходилось признать гармоничность их союза. Алена даже вписала в мамино приглашение на свадьбу «плюс один», хотя знала, что ни Митрофановы, ни Орлов не одобрят несогласованную вольность невесты. Но теперь было плевать — на мнение несостоявшейся родни, на косые взгляды, на необходимость держать лицо для достижения высшей цели. Нет свадьбы — нет проблем.