Вика ткнула пальцем в Митрофанова.

— И меня! Ты чертова вампирша, которая высасывает друзей! Думаешь, почему мне не везет с мужчинами? Потому что ты всегда забираешь все самое лучшее. Как в школе, так и здесь! Но только тебе они не нужны, тебе вообще никто не нужен, кроме одного человека — великой и непогрешимой Елены Владимировны Орловой! Смотри — смотри, Артем! Она нашла другого и сразу бросает тебя, потому что теперь у нее связи с Татляном! Это она все подстроила за твоей спиной, чтобы получить землю и деньги! Использовала тебя, чтобы подобраться к твоему отцу, а теперь бросает из-за ерунды…

— Тебя на его член тоже я усадила? — слушать дальше поток бреда настроения не было. Алена помедлила секунду, запечатлевая в памяти всю нелепость прощальной сцены: кольцо на табурете, брызжущая агрессией, скрюченная злобной судорогой голая Мухина, вцепившийся в массажный стол, едва не рыдающий от бессилия, трясущийся Артем.

— Что ты собираешься делать? — просипел Митрофанов, дрожа так, что зубы клацали на каждом слоге.

Алена взглянула удивленно, но причина была не в вопросе. Она поражалась самой себе — как можно было прожить четыре года с этим жалким, безвольным слабаком?

— Ничего, — ответила просто. — Абсолютно ничего. Вы все сделали за меня. Спасибо, что упростил эту задачу, и желаю удачи. Она вам, определенно, пригодится. И прикрой уже нижнюю чакру — она работает, в отличие от отвечающей за мозги.

Алена развернулась и пошла, не оглядываясь, не обращая внимания на сыплющиеся вслед проклятия от Вики и умоляющие всхлипывающие увещевания Артема. Они становились все тише, пока не превратились в докучливое гудение, сродни комариному писку, а потом и вовсе затихли, уступив тишине соснового бора и свежей легкости воздуха, еще тронутого утренней прохладой.

Девушка миновала особняк, где допивали шампанское светские львицы, не повернула головы на их заинтересованные окрики и, спокойно сев в машину, навсегда покинула территорию имения Митрофановых. Душу заполняла не окрыляющая свобода, а требующая действий и достижений пустота.

Мосты сожжены. Долги отданы. Но перед началом новой жизни осталось сказать последнее «прости» и молиться, чтобы оно не опоздало на годы. Алена нажала кнопку вызова:

— Мам, ты не занята? Можно я приеду?

Глупо. По-мальчишески глупо было строить из себя романтика, расставлять книги, держать за ручку, чтобы в итоге упустить и принцессу, и деловой разговор. Они так толком и не обсудили предложение Татляна, а теперь Аленка махнула хвостом и скрылась в тумане, а работа и жизнь двадцати человек остались подвешены над пропастью. Фаркас встречал новый день злющим как черт — на самого себя, судьбу и дурацкие чувства, мешающие мыслить здраво.

Спал Дмитрий хреново. Ворочался, не мог устроиться — то жарко, то холодно, то тянет пить, то отлить. А короткие дремотные сны — все как один тревожные и горячие — об Аленке. Желание превращалось в одержимость и к пяти утра обернулось головной болью и ноющей ломотой в мышцах, как при похмелье от дешевого алкоголя. Плюнув на попытки уснуть, мужчина плеснул в кофейный порошок кипятка и вышел на балкон. Хотелось курить, орать и творить глупости. Но надо было думать и действовать осторожно — от него зависела не только удовлетворенное либидо, но и будущее работников «Станции».

Утренняя прохлада оседала моросью на обнаженном по пояс торсе. Кожа отзывалась мурашками и колкостью озноба. Голова постепенно светлела, а мысли перестраивались с плотского на деловой лад.

Предложение Татляна давлело над «Станцией» грозовым фронтом. Пятьдесят один процент звучал логично от того, кто планировал инвестировать и диктовал условия. Но эта мелочь — один несчастный процент не давал Фаркасу покоя. В нем скрывался тот самый дьявол мелочей — разница между хозяином и наемником, между голосом и эхом. Между свободой и красивой, золотой цепью на шее. Возможно, сложись вчерашний вечер иначе, они бы уже подписали кабальный договор. Получив желаемое в виде девушки, мужчина стал бы мягче и сговорчивее, но неудовлетворенность по всем фронтам бесила и требовала сатисфакции.

«Станция» никогда не была просто бизнесом. Это была их с партнерами точка силы, скелет братства, выкованный из мужского единства, смекалки и граничащего с гениальностью безрассудства. Отдать контрольный пакет чужаку, означало собственноручно вырвать из груди сердце и, заменив его живое и горячее на бездушный компьютер, вручить кому-то другому пульт управления. Даже если этот кто-то — старый матерый волк, чьи руки до сих пор пахнут порохом и кровью девяностых.

Орлова, с ее холодным юридическим умом, наверняка бы нашла кучу аргументов за. Но советоваться с ней сейчас — значило подливать бензин в костер, который и так полыхал в груди. Это была его война и его решение. Дмитрий вытащил смартфон и отправил сообщение компаньону: «Серый, труби общий сбор на девять утра. Надо решать с Татляном».

Их было трое: Дмитрий, Сергей и Вячеслав. «Мозги, талант и задротство», — обычно представлял себя и приятелей Серый, на котором буквально держались мастерские. Крупный увалень, похожий на неуклюжего медвежонка, он был механиком от Бога, говорящим с двигателями на одном языке. А еще именно его харизма оказалась тем самым клеем, что когда-то связал вместе все составляющие проекта. Но, как и все творческие личности, Серега временами впадал в уныние запоев и поисков смысла жизни, и тогда «Станцию» подхватывал Славка. Жилистый, худощавый, молчаливый инженер, определенно, не был душой компании, зато поражал работоспособностью и умением добивать до результата даже самые сложные случаи. Он работал, не обращая внимания на трудности, игнорируя в равной степени нападки и похвалы. Фаркас в их трио выполнял роль специалиста по связям с общественностью и решалы проблем, этой самой общественностью организованных.

Мужчины собрались в офисной каморке. Хватило одного взгляда, чтобы понять: предложение Татляна о поглощении они обмыли и приняли, как меньшее из возможных зол. Но Дмитрий обязан был попытаться:

— Мы должны оставить «Станцию» себе… — начал он, излагая друзьям план. Уже через минуту Серега перебил:

— Дима, ты умом тронулся? Татлян дал нам шанс! У парней семьи, ипотеки, спиногрызы, а ты хочешь просрать все ради одного процента? Хер с ней с независимостью! Из-за твоих принципов мы потеряем и землю, и деньги, не говоря уже о перспективах…

— Не из-за процента, — жестко парировал Дмитрий, глядя на равнодушно смотрящего в стену Славку, который буквально жил на «Станции» с тех пор, как выгнала жена. — Из-за права голоса, чтобы завтра Татлян не решил, что музей невыгоден и не превратил нас в очередную стеклянную витрину для мажоров. За один процент мы понижаемся из партнеров до обслуги с иллюзией собственности. Что помешает Спартаку выставить нас вон, если не оправдаем финансовых или других ожиданий?

— А что нам еще делать⁈ — Серега эмоционально стукнул ладонью по обшарпанному столу, где жалобно звякнули давно немытые чашки. — Судиться с мэрией? Да мы заранее проиграли! Нас обдерут, как липку и выставят вон! Твоя юристочка это четко дала понять. Ваганович — лучшее, что светит в накрывшей жопе! Хоть работу и место сохраним…

— Сохраним на птичьих правах, — продолжил за друга Фаркас, подходя к компаньонам вплотную, чувствуя себя оголенным проводом под высоким напряжением. — Я не готов быть мальчиком на побегушках у папика, даже такого крутого. Мы либо остаемся хозяевами, либо продаемся в рабство. Третьего не дано. Я пойду к нему. Выбью пятьдесят на пятьдесят.

Серега посмотрел на него, как на ненормального. В глазах механика читалось отчаяние человека, который смирился с неизбежным, но теперь его друг своим упрямством готов разрушить хрупкий, построенный на компромиссах мир.

— Он тебя сожрет, Димон. Он таких, как ты, проглатывает не замечая.

— Поглядим, — усмехнулся Фаркас. — Меня еще никто не ел. Пытался давить и давился от неудачи — это да.