Он подобрал ее у офиса в центре, когда стрелки на часах начали последний круг уходящего дня. Утомленная тяжелым днем Алена села на байк, обхватив напряженное тело Дмитрия и прижавшись так плотно, словно хотела слиться воедино. Она знала, что следом за разрывом помолвки разверзнется адова бездна, но не предполагала, что так быстро и настолько глубоко. Отец, предсказуемо, устроил истерический шантаж, главным рычагом давления в котором выступал долг за квартиру.

— Если ты такая самостоятельная, что можешь ни во что не ставить мои вложения, будь добра — расплатись с прошлым, прежде чем радостно сняв штаны, прыгать на новый хер! — орал в трубку Владимир Орлов, не заботясь, что его слышит не только дочь, но и половина юридического бюро, собранного Аленой на совещание.

Как только отгремела тирада отца, прибыла новая, тоже вполне ожидаемая проблема. Георгий Вениаминович — соучредитель, тот, благодаря кому на всех документах значилось «Орлова и партнеры», решил выйти из проекта.

— Леночка, вы очень перспективный молодой юрист, но своими необдуманными поступками роете нам всем могилу. Репутация — главное в карьере, и я не могу позволить марать свою в сомнительных аферах, — заявил маститый адвокат прямо при всех.

Тогда Алена устояла — выдержала идеально вежливую внешнюю мину при кипящем внутри котле возмущения. Даже сдержанно поинтересовалась, что именно сомнительного и порочащего в сопровождении сделок таких влиятельных и крупных персон, как Спартак Татлян и Александр Шувалов. При упоминании известных бизнесменов Георгия Вениаминовича перекосило нервным тиком, но своего решения мужчина не изменил. Конечно, ведь он без стука заходил в кабинет Николая Митрофанова, а Владимира Орлова знал еще во времена, когда тот числился на верфи простым инженером. Вместе с партнером Алена теряла большую часть крупных клиентов. Рыночная стоимость и стратегическая ценность юридического бутика также падала почти до нуля. Но весь день, когда одно за другим на девушку обрушивались последствия принятого решения, она спасительной мантрой повторяла про себя слова матери: «Рухнет построенное на песке. Ты — скала. Ты выстоишь».

И все же к позднему вечеру она с трудом держалась на ногах — от нервов, утомления и выработанного на все сто ресурса сохранять лицо, сколько бы тебя ни били под дых. Финальным аккордом стал пересланный Миланой пост с фейковой страницы в соцсети, где под заголовком «Вся правда о скандальном расставании идеальной пары» кто-то выложил их с Дмитрием фото. В комментариях Алену обзывали последними словами, поливали грязью и грозили проклятиями за предательство такого чистого и непорочного ангелочка Темика Митрофанова. Больше всех суетилась и подливала масла в огонь некая «богиня победы», в чьих репликах без труда угадывался фирменный идиотизм Вики Мухиной. Пролистывая ленту помоев и клеветы, Орлова впервые пожалела, что не сделала в массажном салоне ни одного снимка — Митрофанов с обнаженной наездницей определенно имел бы оглушительный успех.

Потому, когда на экране засветилось сообщение от Фаркаса: «Конь бьет копытом у входа, принцесса», Алена даже не ответила. Молча сменила каблуки на удобную обувь, сняла и повесила в шкаф строгую блузку, предпочтя ей свободный свитер из мягкой альпаки, и распустила волосы, дольше необходимого массируя покалывающую накопленным напряжением кожу головы.

Дмитрий не сказал ни слова, по одному виду и потухшему взгляду считав состояние. Сгреб в охапку, согревая висок теплотой поцелуя, и протянул второй шлем, а вместе с ним и наушник, в котором гудели гитарные риффы и, вторя душевной буре, неистовствовал рок.

Он не повез в ресторан, только на минуту заскочил в ту самую шаверму, где десять дней назад пытался шокировать уличной едой высокомерную принцессу. Два свертка в крафтовой бумаге перекочевали из рук повара в багажную сумку.

Байк, словно чувствуя состояние пассажирки, не рычал диким зверем, а мягко урчал, плавно скользя за город, в направлении фортов. Ночной ветер холодил сквозь одежду, пытаясь сдуть остатки тяжелого дня, а тепло Дмитрия ощущалось единственной реальной опорой в рушащемся мире.

«… наши лучшие дни обернулись фальшивыми снами, и для нового шага все меньше резонных причин…» — хрипел в наушнике неизвестный исполнитель, когда Харлей остановился на берегу.

Прогревшаяся за лето вода финского залива парила в свете фар, клубясь завитками тумана. Дмитрий расстелил на камнях вытащенный из сумки плед, помог Алене сесть и, не говоря ни слова, протянул термос с горячим сладким чаем и завернутую в бумагу шаверму.

— Приятного. — Просто сказал мужчина, вгрызаясь в свой аппетитный конверт из теста, мяса, соуса и овощей.

Ели они тоже молча, глядя на огни города на другом берегу. Только в этой тишине, Алена смогла, наконец, выдохнуть и принять подступивший к горлу ком — не слез, но вязкой горечи на несправедливость всего мира и злости на саму себя. Расплата за четыре года казавшихся правильными решений накрывала тяжестью утрат. Слова полились сами — об отцовском хамстве, о предательстве партнера, о грязных комментариях в сети. Орлова не плакала, голос оставался профессионально ровным, почти бесстрастным, но Дмитрий слушал, чувствуя, всю потаенную боль и, не перебивая просто был рядом, оберегая молчаливым присутствием едва ли не сильнее, чем теплом объятий.

— Я не чувствую себя скалой, скорей уж гнилым камнем, который раскрошился от непогоды и холодов. — Тихо закончила Алена, сжимая в пальцах пустой стаканчик.

— Иногда и скалам требуется защита от бури, и даже каменные статуи нуждаются в поддержке. — Дмитрий сплел их пальцы. — Это не делает нас слабыми, просто позволяет выстоять, став еще сильнее.

Дорога до Лахты промелькнула в размытом свете фонарей и отчего-то слезящихся глазах. В наушниках сменяли друг друга рок-баллады, а сердце ныло в груди невысказанным и еще до конца непонятым чувством. Когда байк остановился у грязно-желтой панельной девятиэтажки — «корабля», похожей на сотни других, построенных в начале восьмидесятых по всей стране, Алена прикусила губу от нахлынувшего ощущения дежавю. Оно только усилилось в лифте, пахнущем тушеной капустой, табаком и котами, и на лестничной клетке с отслоившейся краской на стенах.

А когда Фаркас открыл дверь в стандартную двушку, Алену точно током ударило. Она замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Узкий коридор прямо, упирающийся в маленькую кухню с высоко расположенным окном; прихожая направо из которой две двери в комнаты. Та, что слева поменьше, а прямо — с балконом. Та же самая планировка, что и в квартире ее детства.

— Аленка? — Дмитрий обеспокоенно коснулся подрагивающего плеча.

И тут сильную, независимую, ледяную королеву прорвало. Не рыдания, но тихие беззвучные слезы сами собой потекли по щекам, смывая весь напускной стоицизм. Девушка не могла говорить, только ткнула пальцем в полумрак квартиры.

— Здесь я выросла… — наконец выдохнула, захлебываясь от эмоций. — Только обои были в цветочек. Мы с Нютой спали на диване-книжке, и она постоянно стаскивала мое одеяло во сне. А мама нам читала на ночь… А папа пел, подражая Боярскому из «Мушкетеров»…

Дмитрий обнял за плечи. Прижал к себе, давая точку опоры, и так шаг в шаг они и зашли в темноту квартиры, сквозь прошлое в будущее, через боль утраченного и с надеждой на лучшие дни.

Алена очень по-детски шмыгнула носом, вспоминая время, когда родители были еще влюблены и счастливы, а для них сестрой в целом мире не было лучше мужчины, чем отец и добрее женщины, чем мама. Девушка шла, опираясь на руку с татуировкой розы ветров, по холостяцкому жилью, где за наспех наведенным порядком угадывалось чужое одиночество, но видела не поставленные друг на друга коробки с запчастями, и не стопки книг рядом с недопитым кофе. Орлова заново переживала простое непосредственное счастье, доступное только в детстве, но осознаваемое лишь когда беззаботные годы остались далеко позади.