Черная «Волга» ГАЗ-24 смотрелась на фоне развороченной весенней грязи стройплощадки как инопланетный корабль, совершивший аварийную посадку в болоте. Ее полированные бока отражали серое небо и остовы недостроенных бараков.

Макс стоял у входа в «Баню-Люкс», опираясь плечом на косяк из свежей сосны. Он не побежал открывать дверь высокому гостю. Он ждал.

Водитель выскочил, открыл заднюю дверь.

На доски, брошенные в грязь вместо тротуара, ступила нога в дорогом ботинке.

Игорь Петрович Лебедев.

За два года куратор изменился. Он раздался в талии, лицо обрюзглось, под глазами залегли темные круги. В его облике появилось что-то тяжелое, свинцовое. Если раньше он был хищником, играющим с жертвой, то теперь напоминал уставшего палача, у которого затупился топор, а смена все не кончается.

Он огляделся. Поморщился от запаха мокрого бетона и махорки.

Взгляд его скользнул по фигурам солдат, замерших с лопатами, и остановился на Максе.

Макс медленно отлепился от косяка. Поправил фуражку.

— Здравия желаю, товарищ полковник госбезопасности. С прибытием на курорт.

Голос звучал ровно. Ни страха, ни заискивания. Тон хозяина, принимающего незваного гостя.

Лебедев подошел вплотную. От него пахло дорогим коньяком и кожей салона.

— Живой… — процедил он, сканируя Макса взглядом. — Я думал, тебя здесь сотрут в порошок. А ты, гляжу, разъелся. Сапоги гармошкой, ремень на яйцах. Дембелем себя возомнил?

— Срок службы идет, товарищ полковник. Солдат спит — служба идет. Солдат строит — служба летит.

— И как? — Лебедев кивнул на кирпичные стены. — Выбила лопата дурь из головы?

— Бетон только укрепил фундамент, — Макс улыбнулся одними уголками губ. — Вы же хотели, чтобы я строил стены? Я научился. Теперь я знаю, как они устроены. И где у них слабые места.

Лебедев хмыкнул. В его глазах мелькнуло раздражение пополам с невольным уважением. Он ожидал увидеть сломленного мальчика, а увидел волка, который научился жить в стае.

— Показывай объект, прораб.

Они вошли внутрь.

В предбаннике пахло стружкой и олифой. Стены были обшиты вагонкой идеально ровно — доска к доске.

Лебедев прошел в парилку. Осмотрел печь — сложную конструкцию из кирпича и металла.

— Тяга хорошая? — спросил он сухо.

— Зверская. Генералов не закоптит.

— Смотри мне, Морозов. Если хоть одна искра вылетит…

Они вышли в комнату отдыха. Просторное помещение с камином и широким окном, выходящим на лес.

В углу, на куче опилок, лежал Он.

«Франкенштейн».

За два года инструмент мутировал. Гриф почернел от пота и грязи. Корпус оброс наклейками (вырезанными из журналов), изолентой и какими-то металлическими пластинами для экранировки. Он выглядел не как музыкальный инструмент, а как оружие из постапокалипсиса.

Лебедев замер.

Он подошел к гитаре, брезгливо ткнул ее носком лакированного ботинка.

— Это что за уродство?

— Инструмент культурно-массовой работы, — ответил Макс. — Самодеятельность. Поднимаем боевой дух личного состава.

— Самодеятельность… — Лебедев наклонился, разглядывая телефонные капсюли, прикрученные к деке. — Я слышал твою «самодеятельность» в Москве, Морозов. Мои люди изъяли пару кассет у фарцовщиков. «Концерт с дымком»? «Симфония для лопаты»?

Макс промолчал. Это было признание. Если КГБ изымает — значит, тиражи идут тысячами.

— Высоцкий тебе автографы пишет… — Лебедев выпрямился, повернулся к Максу. Лицо его налилось кровью. — Ты думаешь, ты победил? Думаешь, стал героем подполья? Ты — гнойник, Морозов. Я тебя сюда отправил, чтобы ты сгнил, а ты, оказывается, здесь питательную среду нашел. Плесень.

Лебедев шагнул к Максу, схватил его за лацкан гимнастерки. Руки чекиста дрожали.

— Ты понимаешь, что я могу тебя сейчас стереть? Просто щелкнуть пальцами. Найти наркоту в кармане. Или антисоветскую литературу. И поедешь ты не домой, а на лесоповал. Лет на пять.

Макс не шелохнулся. Он смотрел в глаза Лебедеву спокойно, почти с жалостью.

— Не можете, Игорь Петрович.

— Что?

— Не можете. Баня не достроена. Концерт не сыгран. Генерал хочет праздника. Если вы меня закроете сейчас — праздника не будет. Генерал расстроится. А у вас и так, я слышал, проблемы в ведомстве. Зачем вам лишний скандал?

Лебедев медленно разжал пальцы. Отряхнул руку, словно коснулся грязи.

Макс попал в точку. Лебедев действительно был на грани отставки. «Дело рокеров» два года назад подпортило ему карьеру, а новые веяния в партии требовали результатов, а не репрессий на пустом месте.

— Умный стал… — прошипел он. — Хитрый.

— Жизнь научила.

Лебедев прошелся по комнате, успокаиваясь. Достал портсигар, закурил.

— Ладно. Слушай сюда, рядовой.

Он выпустил дым в сторону «Франкенштейна».

— У нас с тобой будет сделка. Последняя.

— Я весь во внимании.

— Завтра открытие. Приедет генерал-лейтенант Зубов. Старой закалки мужик. Любит порядок и хорошую песню. Ты устроишь концерт.

— Устрою.

— Но это должен быть правильный концерт, Морозов. Патриотический. Громкий. Торжественный. Чтобы у генерала слеза пошла от гордости за армию.

Лебедев подошел к Максу вплотную. Глаза его сузились.

— Если ты выкинешь какой-нибудь фокус… Если я услышу хоть одну ноту этой твоей западной дряни… Если будет хоть намек на диссидентство…

Он сделал паузу, вдавливая окурок в свежую деревянную подоконную доску.

— … то ты поедешь в дисбат. В Мулино. Знаешь, что такое дисбат? Это тюрьма для военных. Там не строят. Там бегают в противогазах до кровавой рвоты и ползают по плацу, пока кожа не слезет. Ты будешь дослуживать там. И не месяц, а год. За нарушение формы одежды, за порчу имущества, за хулиганство. Я найду статьи.

Это был ва-банк.

Дембель висел на волоске. Один неверный аккорд — и вместо свободы будет ад, по сравнению с которым стройбат покажется раем.

Но Макс знал: играть «Калинку» он не будет. Это предательство. Предательство самого себя, Лены, Высоцкого.

Нужно пройти по лезвию. Сыграть так, чтобы генерал плакал, а Лебедев скрежетал зубами, но не мог придраться.

— Я вас понял, гражданин начальник, — Макс выпрямился. — Будет патриотизм. Самый мощный. Индустриальная мощь Советской Армии. Вам понравится.

— Смотри, — Лебедев застегнул пальто. — Это твой последний шанс уйти отсюда ногами, а не вперед ногами.

Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— А гитару эту… сожги потом. Она бесит.

Дверь хлопнула.

Макс остался один в пахнущей деревом комнате.

Он подошел к «Франкенштейну». Погладил гриф.

— Слышал, уродец? Нас хотят сжечь.

Он поднял гитару. Она была тяжелой, как автомат Калашникова.

— Хрен им. Мы — несгораемые.

В дверном проеме нарисовался Лом. Он стоял за углом, сжимая в руке кусок арматуры. На всякий случай.

— Уехал? — спросил он тихо.

— Уехал.

— Чё хотел?

— Крови хотел. И музыки.

— И чё будем делать? Играть «Славянку»?

Макс усмехнулся. В его глазах зажегся тот самый огонек, который два года назад спалил аппаратуру в Доме Союзов.

— Будем играть «Славянку», Лом. Но в нашей аранжировке. В стиле «тяжелый бетон».

— Это как?

— Это когда генерал плачет, а Лебедев седеет. Готовь бочки, Лом. И скажи Воробью, чтобы натащил железа. Завтра мы устроим им апокалипсис сегодня.