Длинный гудок. Второй.

— Слушаю, — голос Лебедева был бодрым, свежим. Человек явно уже выпил кофе и прочитал сводки.

— Игорь Петрович? Это Морозов.

— Севастьян! — в голосе куратора прозвучала неподдельная радость. — Ранняя пташка. Ну как, не промокли? Дождь сегодня мерзкий.

Макс сжал трубку. Они знали. Они знали, что он на улице. Возможно, прямо сейчас из серой «Волги» на другой стороне улицы за ним наблюдают в бинокль.

— Я был там, — сказал Макс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вчера. На кухне.

— Я знаю, что вы были там, друг мой. Вы вышли из подъезда в 02:15. Меня интересует результат. Как приняли? О чем говорили?

— Приняли нормально, — Макс глубоко вздохнул, набирая воздух для лжи. — Обычные студенты, Игорь Петрович. Болтология. Спорили про Тарковского, читали стихи. Никакой политики. Просто… романтики. Они безобидны.

— Безобидны? — голос в трубке стал холоднее на пару градусов. — Севастьян, не держите меня за идиота. Вадим Волков, студент филфака. Сын профессора. Мы ведем его полгода. Этот «романтик» распространяет литературу, за которую дают реальные сроки.

Лебедев сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Он дал вам материалы?

Сердце Макса пропустило удар. «Архипелаг» под свитером словно стал горячим.

— Нет, — соврал он. — Предлагал почитать Пастернака, но я отказался. Сказал, некогда.

В трубке повисла тишина. Тяжелая, давящая тишина, в которой слышалось только потрескивание линии.

— Вы врете, Севастьян, — наконец произнес Лебедев. Тон изменился. Теперь это был не добрый дядюшка, а следователь. — Вадим всем новичкам дает «пробник». Это его метод вербовки. Если вы отказались — значит, провалили легенду. А если взяли и скрываете от меня — значит, совершаете преступление. Статья 190-я, укрывательство.

Макс молчал, глядя, как капля ползет по стеклу будки. Он был загнан в угол.

— Послушайте, Игорь Петрович… Они дети. Они просто хотят читать. Зачем ломать им жизнь? Пусть читают. Это никому не угрожает.

— Это угрожает системе, которую вы, кстати, сейчас обслуживаете, — жестко перебил Лебедев. — И которая вас кормит. Или вы думали, *Regent* вам за красивые глаза дали?

— Я музыкант, а не стукач!

— Вы — инструмент! — рявкнул Лебедев, сорвавшись на крик, чего с ним раньше не бывало. — И вы будете играть ту партию, которую я вам прописал! Слушайте меня внимательно, Морозов. Игры кончились. Мне не нужны их разговоры про Тарковского. Мне нужен канал. Откуда Волков берет книги? Кто печатает? Где типография?

Макс прижался лбом к холодному металлу автомата.

— Я не знаю.

— Так узнайте! У вас двадцать четыре часа. Завтра вечером вы принесете мне имена. И то, что он вам дал. Я знаю, что он вам что-то дал.

— А если нет?

— А если нет… — Лебедев усмехнулся, и от этого смешка стало страшнее, чем от крика. — Тогда послезавтра в квартире Волкова будет обыск. Мы найдем запрещенку. Вадим, конечно, скажет, что это вы принесли. И мы ему поверим. И вы поедете по этапу вместе с ним. Как организатор ячейки. А ваша Лена… ну, думаю, ей придется очень трудно одной. Без института, с клеймом подруги врага народа.

Щелчок. Короткие гудки.

Лебедев повесил трубку первым.

Макс стоял в будке, слушая гудки.

Двадцать четыре часа.

Ультиматум.

Он хотел переиграть систему, а система просто переехала его катком.

Он вышел из будки под дождь. Вода тут же пропитала одежду, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только тяжесть пачки листов у живота.

Он нес на себе доказательство своей вины. И вины Вадима.

Если он отдаст это Лебедеву — он предатель.

Если не отдаст — он смертник.

До общежития он добрался как в тумане. Автоматически показал пропуск вахтерше, поднялся по лестнице, считая ступени.

В комнате было тихо. Слишком тихо для утра субботы.

Макс толкнул дверь.

Лена стояла посреди комнаты.

На ее кровати лежал раскрытый чемодан. В нем уже были сложены платья, ноты, какие-то книги.

Она аккуратно укладывала сверху свитер.

Макс замер на пороге. Вода с его куртки капала на паркет, образуя темную лужу.

— Ты куда? — спросил он хрипло.

Лена не обернулась. Её движения были четкими, спокойными, окончательными.

— К родителям. В Ленинград. На пару недель. Может, больше.

— Зачем? У нас репетиции. Запись. Концерты…

Она закрыла чемодан. Щелкнули замки. Звук был похож на выстрел контрольного в голову.

Лена повернулась.

Она была бледной, под глазами залегли тени. Видимо, не спала всю ночь.

— Нет никаких «нас», Сев. Есть группа «Синкопа», которая работает на КГБ. И есть ты, который играет в шпиона.

— Лен, ты не понимаешь… — он сделал шаг к ней.

— Не подходи! — она выставила руку вперед. — Я всё понимаю. Я видела твои глаза вчера. Когда ты врал мне про поклонника. И сегодня… Ты где был?

— Гулял.

— В семь утра? В дождь? С папкой под свитером?

Её взгляд упал на оттопыренный край джинсовки, где прятался «Архипелаг».

— Что там, Сев? Очередная гениальная лирика от майора? Или список тех, кого ты должен сдать?

— Это книга! — не выдержал Макс. Он расстегнул куртку, вытащил стопку листов, бросил их на стол. — Солженицын! Я взял её, чтобы… чтобы понять!

— Чтобы понять кого? Тех, кого ты продашь?

Лена подошла к столу. Посмотрела на слепой шрифт самиздата.

— Ты притащил это сюда… В нашу комнату. Ты даже не подумал, что если придут — заберут всех. Ты рискуешь не собой. Ты рискуешь всеми нами. Ради чего? Ради карьеры?

— Ради спасения! — заорал он. — Лебедев держит меня за горло! Если я не сдам канал — он нас уничтожит! Тебя уничтожит! Я пытаюсь нас вытащить!

Лена посмотрела на него с такой жалостью, что ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Ты не вытаскиваешь, Сев. Ты закапываешь. Ты думаешь, что если будешь сотрудничать, они тебя отпустят? Они никогда не отпускают. Ты просто станешь одним из них. Сексотом. Человеком без лица.

Она взяла чемодан.

— Я не хочу в этом участвовать. Я хотела петь. Хотела любить. А ты превратил музыку в спецоперацию.

— Лена… Не уходи. Мне нужна помощь. Я не знаю, что делать.

— Я тоже не знаю, — тихо сказала она, проходя мимо него к двери. — Но я знаю одно: с предателями не живут. Даже если они предают ради любви.

Она остановилась в дверях.

— Прощай, Морозов. Песню «Серые стены» пой сам. Она тебе очень подходит. Ты теперь часть этой стены.

Дверь закрылась.

Стук ее каблуков удалялся по коридору. Потом хлопнула входная дверь общежития.

И наступила тишина.

Макс остался один.

Посреди комнаты, на столе, лежала стопка листов «Архипелага ГУЛАГ».

За окном стучал дождь.

Двадцать четыре часа пошли.

Лена ушла. Группа под угрозой. Вадим обречен.

А он стоял, мокрый, пустой и раздавленный, понимая, что его план переиграть систему провалился с треском.

Система не играет. Она перемалывает.

Он подошел к столу. Дрожащими руками взял верхний лист рукописи.

*«Посвящается всем, кому не хватило жизни, чтобы об этом рассказать. И да простят они мне, что я не увидел всего, не вспомнил всего, не догадался обо всем».*