— Что происходит? — поинтересовался я у миловидной девушке в приталенном плащике, беретике. Из под него виднелись блондинистые кудряшки. Девушка что-то быстро писала в блокнотике пером, в котором я узнал золотой Паркер. Нехило так.

— Митинг вашингтонского отделения “слонов” — коротко ответила она, не оборачиваясь и продолжая строчить.

Слоны - это значит республиканцы.

— А против чего протестуют?

— Требуют возвращения домой американских пленных, которых захватили в Корее коммунисты — девушка, наконец, обратила на меня внимание, обернулась.

У неё оказался, почти «фарфоровый» тип кожи, но не бледный, а с каким-то подкожным золотистым свечением. На переносице — едва заметная россыпь веснушек, которые она не замазывала пудрой. Форма лица — острое, «лисье», с высокими скулами, которые кажутся еще более выразительными из-за того, что и румяны у нее тоже не в чести. Губы пухлые, но главная странность — глаза.

У неё оказалась редчайшая гетерохромия, но не полная. Оба глаза светлые, серо-стальные, но в правом глазу, прямо у зрачка, застыло яркое рыжее пятно, похожее на искру или кусочек застывшего янтаря. Это создает эффект «двойного взгляда»: когда она смотрит прямо, кажется, что один её глаз смеется или злится, пока второй остается ледяным.

Мы так и стояли, изучая друг друга молча.

Глядя на нее я сразу все понял. Это птица очень высокого полета. Не рыжуля-официантка из кафешки и не блондинка-студентка, готовая спустить трусы после двух коктейлей. Крим де крим, как говорят французы. Высшая элита, скорее всего, потомственная.

— Ты часом не киноактер? — “лиса” первой нарушила молчание — Такие типажи продюсеры любят снимать в роли супергероев. Отважные, с крепкой челюстью и открытым взглядом. Атомный Человек против Супермена!

— А ты скорее всего репортер — не отвечая на вопрос, хмыкнул я, кивая на фотоаппарат, висящий на правом плече. С такими девушками ни в коем случае нельзя играть по их правилам. Затянут в сети, изучат, словно зоолог пойманную фауну и выкинут. Только ломать их привычный сценарий.

— “Супермен” еще и наблюдательный!

Внезапно толпа, словно повинуясь единому импульсу, качнулась вперед, усилилось скандирование и крики. Два человека полезли вверх по забору, их тут же вниз скинули полицейские.

— Открывай ворота! — взревел коренастый мужчина, первым вцепляясь в кованые прутья. Люди вновь подхватили его призыв. Массивная чугунная ограда заскрежетала, поддаваясь давлению.

Копы, наконец, очнулись. Раздался резкий свисток, и из бокового переулка выскочил отряд подкрепления — человек десять в синей форме, в шлемах и с длинными деревянными дубинками наготове. Они действовали быстро и слаженно. Сдвинув ряды, выставив дубинки перед собой в двух руках, они врезались в толпу.

— Назад! Всем назад! — перекрывая гул, рявкнул сержант, упираясь в грудь одного из протестующих.

Полицейская цепь, используя массу тел, начала методично оттеснять толпу от ворот. Это было похоже на то, как бульдозер сгребает мусор. Протестующие сопротивлялись, кричали проклятия, но сила была не на их стороне.

И тут один человек упал, ему наступили на голову, он заорал и толпу понесло. Она не просто отступила, она хлынула назад, как прорвавшаяся плотина, и этот поток ярости и паники потащил прямо на нас с “лисой”. Я оказался на пути этой лавины тел.

Мир сузился до пространства между локтями и спинами. Меня сжали со всех сторон. Дышать стало трудно. Запах пота, дешевого табака и страха стал невыносимым. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то локтем ткнул под ребра.

— Надо уходить! — рявкнул я прямо в лицо “лисе”, хватая ее под локоть. Беретик девушки сбился набок, в глазах появился ужас. Да, милая. Здесь тебе не там. Затопчут и все, поминай, как звали.

Используя всю свою силу, я резко толкнул плечом, освобождая немного пространства. Просунул руку между телами, раздвинул их, таща девушку прочь за локоть. Она вскрикнула от неожиданности, но поддалась.

— Держись за меня! — крикнул я ей в самое ухо.

Мы начали пробиваться сквозь толпу. Это было похоже на плавание в густом сиропе. Каждый шаг давался с трудом. Я упирался плечами, локтями, спиной, создавая узкий коридор для нас двоих. Девушка послушно следовала за мной в фарватере, стараясь не отставать.

Полиция продолжала теснить людей. Цепь синих мундиров медленно, но верно продвигалась вперед, очищая тротуар. Гул толпы постепенно стихал, сменяясь отдельными выкриками и стонами.

Наконец, нам удалось выбраться из самой гущи. Мы оказались на углу улицы, тяжело дыша и приходя в себя. Мой пиджак был помят, шляпа чудом осталась на голове, а галстук сбился в сторону.

Девушка отпустила мою руку и оперлась о стену. Ее лицо было бледным, но ужас в глазах сменился облегчением.

— Спасибо, — прошептала она, поправляя сбившийся берет. — Я так испугалась!

— Все в порядке, — я попытался улыбнуться, хотя мое собственное сердце все еще бешено колотилось. — Главное, что мы выбрались.

— Тебе нужно умыться, — сказал я, снова аккуратно придерживая её за локоть, пока мы лавировали между брошенными транспарантами и патрульными машинами. — В паре кварталов отсюда есть приличное кафе. Там можно привести себя в порядок, прежде чем ты решишь снова штурмовать баррикады.

Девушка шмыгнула носом, поправила растерзанную сумочку и посмотрела на меня тем самым «двойным взглядом», от которого по коже пробежал легкий мороз. Один глаз — холодный серый металл, другой — с яркой янтарной искрой, словно в него попал осколок солнца.

— Спасибо. Ты прав, в таком виде меня не пустят даже в отдел некрологов, не то что в редакцию, — голос у неё оказался низким, с той самой породистой хрипотцой. — Я Эстер. Эстер Херст.

Я едва не споткнулся о бордюр. Фамилия Херстов в Вашингтоне весила примерно столько же, сколько все слитки золота в Форт-Ноксе. Старая кровь, владельцы огромной медиаимперии, включая журнал Эсквайер в котором я работал. Встретить Эстер в гуще демонстрации “слонов” было всё равно что увидеть королеву Англии в очереди за хот-догами.

— Кит Миллер, — представился я, слегка приподнимая шляпу. — Позволь угадать: ты решили начать карьеру с самых низов, чтобы никто не обвинил тебя в кумовстве?

— Стажер в «Вашингтон Пост», — она слабо улыбнулась, доставая косметичку. — Мой первый самостоятельный репортаж. Отец в ярости, дед грозится лишить наследства, а редактор сказал, что если я не принесу «мяса», то до конца года буду писать о выставках тыкв в Вирджинии.

— Ну, сегодня «мяса» было в избытке, — хмыкнул я, толкая дверь небольшого кафе с вывеской «Кофе и пончики». — Будет о чем написать, Эстер. Главное — не забудь упомянуть героического незнакомца, который спас будущее американской журналистики от разъяренных “слонов”.

Внутри пахло жареными зернами, ванилью и спокойствием — разительный контраст с тем адом, что бурлил в паре улиц отсюда. Мы заняли столик в глубине. Эстер, извинившись, схватила свою сумочку и скрылась в направлении дамской комнаты, оставив меня наедине с заказом: два черных кофе и порция яблочного пирога. Надеюсь, все поможет хоть как-то унять дрожь в коленях после давки.

Я снял пиджак, проверил сохранность заветного внутреннего кармана (семьдесят тысяч были на месте, грея мне ребра своей тяжестью) и принялся отряхивать рукава. В этот момент звякнул колокольчик над дверью.

Звякнул колокольчик, в кафе зашли двое мужчин. Они выглядели здесь так же естественно, как белые медведи в Сахаре. Короткие, «ежиком», стрижки, широкие квадратные плечи под мешковатыми серыми пиджаками, лица цвета пережаренного кирпича — такие физиономии выдает только суровое северное солнце и привычка пить кипяток из граненого стакана. Мужчины сели у окна, небрежно бросив на свободный стул кепки, и принялись изучать меню с таким видом, будто это был секретный шифр.

И тут они заговорили.

— Ну и бардак, Михалыч. Прямо под носом у полиции ворота чуть не вынесли, — голос был густым, низким, с характерным раскатистым «р».