Единственное, что можно было противопоставить, это четыре сотни «камикадзе», что завтра с утра несколькими волнами обрушатся на вражеский «флот вторжения», стараясь в первую очередь поразить самые легкоуязвимые цели, такие как авианосцы, транспорты с десантом и всевозможными грузами. Это даст определенные шансы на продолжение войны, и может быть удастся заключить хоть чуть приемлемый мир, который намного лучше безоговорочной капитуляции. А так война проиграна — у него всего три больших авианосцев против пяти, у которых больше на пару эскадрилий, и один небольшой «Рюдзе» против четырех легких авианосцев. На пару эскортных авианосцев противник имеет десяток, не меньше, но скорее существенно больше, и еще огромную по составу базовую авиацию. Так что единственный шанс пройти ночью линкорами как можно дальше, и с утра постараться уничтожить в бою как можно больше кораблей и судов «флота вторжения». Избегать сражения уже бессмысленно — поставки нефти из Ост-Индии серьезно сократились, и топлива уже не хватает, и его приходится выпрашивать у немцев, которые выделили десяток танкеров…

— Еще торпедное попадание в «Мусаси», и три прямых бомбовых! Два разрыва бомб на «Синано»!

— Сбито три, нет, четыре вражеских самолета!

— Мы потеряли пять машин сбитыми, два «рейсена» и три «сюсея»! Сбит «хелкет», разрывом крыло оторвало!

— Бомбовое попадание в «Хагуро»! Еще одно в «Агано»!

— Торпеда в «Мусаси» попала, четвертая! Нет, уже пятая!

Адмирал поморщился, он старался не обращать внимания на следовавшие один за другим доклады о повреждениях. Этим занимались сигнальщики, ведя наблюдение за каждым кораблем эскадры, так и за вражескими самолетами, их атаковавшими. И небезуспешно — опытные американские пилоты всаживали бомбы и торпеды с короткой периодичностью, повреждения на его кораблях уже нарастали лавинообразно.

До боя былопонятно, что будет много повреждений — американцы отправляли одну ударную волну за другой, чередуя выпуск с палуб авианосцев. И в каждой такой группе шесть эскадрилий — по две пикировщиков, торпедоносцев и истребителей. С 2-го «мобильного флота», который маневрировал на пределе боевого радиуса американской авиации, постоянно отправляли для прикрытия «рейсаны» и «сюсеи», по эскадрилье. Однако более скоростные «хелкеты» сбивали тех и тех, и при этом успевали штурмовать небронированные надстройки огромных кораблей, буквально выкашивая из крупнокалиберных пулеметов. Но «волны» продолжали следовать, специальные снаряды с радиовзрывателями расходовались бережно, их и так не хватало, к тому же все прекрасно понимали, что завтра битва возобновится с нарастающим накалом — никто из сцепившихся сторон не хочет уступать, все прекрасно осознают, насколько важна победа.

— Отдайте приказ на «Мусаси». Пусть выходит из боя, с такими повреждениями он просто далеко не уйдет. При угрозе затопления лучше выбросится на берег — остров неподалеку.

Адмирал Ямамото отдал приказ спокойным голосом, хотя внутри душа буквально бурлила, словно кипящий бульон в котле. Огромный линкор уже небоеспособен в схватке с вражеским линкором, сильно оседает на нос, видимый крен на борт, нахватавшийся торпед. Но удивительно живучий корабль, «Конго» и даже «Нагато», получив столько попаданий, давно бы отправились на дно. Но «Мусаси» продолжал идти и сражаться, полыхая огнем — линкор словно притягивал к себе вражеские самолеты, а может у американских пилотов был приказ добивать сильно поврежденные корабли. Скорее всего, предположение верное, уж больно целенаправленно действовали «авенджеры», сбрасывая свои торпеды. Пришло понимание, что тяжело поврежденный корабль может быть добит в следующей атаке, янки не отпустят его, они буквально вцепились в жертву. И словно в ответ его тревожным мыслям последовал доклад:

— Еще одна вражеская «волна» такого же состава! Наших истребителей в воздухе нет, подошла шестерка «сюсей»…

Огромный японский суперлинкор «Мусаси» погибал мучительно долго — такого количества попавших в него бомб и торпед не выдержал ни один корабль мира…

— Никак не ожидал тебя узреть, Тимофей Семенович, легок на помине. Ты что на «виллисе» рванул, танк ведь так быстро пройти не может. И откуда ты взялся такой шустрый?

Григорий Иванович крепко обнял своего старого знакомца по ленинградской эпопее Орленко, в пропахшем соляркой и бензином утепленном комбинезоне. Жизнь его продолжалась — а ведь погибнуть был должен полковником осенью сорок первого под Москвой. Правда, «полковником» и остался, только с добавление первым генеральского звания. Стремительная карьера, если посудить, но его приятель и сослуживец по 12-му мехкорпусу в 1941 году Черняховский рывок сделал на ступень выше — на погонах большую звезду с вышитым танком носит, маршалом БТВ стал, которых сейчас всего трое на РККА. А вот «главных маршалов» не будет, не нужны они по большому счету, танкисты и артиллеристы вполне могут маршалами Советского Союза становится, препон тут нет, общевойсковая подготовка у всех солидная, как и опыт командования — многих на корпуса и армии поставили, а Говоров целым фронтом командует. С авиаторами сложнее, но придумать тоже что-нибудь можно, или только для них звание «главного маршала» ввести, с вышитым гербом и голубой выпушкой. Мысль показалось здравой, и он решил обдумать ее позже, сейчас мысли были направлены совсем на другое. Потому сразу спросил о «наболевшем»:

— Сам прибыл, или танки под рукой имеются?

— Со мной 12-й гвардейский мехкорпус генерал-лейтенанта Пушкина, головная бригада уже на подходе, здесь разведбат и два батальона танкового полка с десантом на броне. И еще две роты мотоциклистов с бронемашинами. К утру вся бригада будет в сборе, с мотоциклетным полком и самоходчиками. К вечеру еще бригада подойдет с мотострелковым полком. Завтра третья танковая бригада и мотострелковая дивизия с артиллерией будут в полном сборе — колонна на сто километров растянулась. Через два дня 7-й мехкорпус прибудет головными частями, а вот 28-й долго будет на пополнении — я с него всю бронетехнику и часть автотранспорта, и прибывших бойцов пополнением влил. Так что армия только двумя мехкорпусами действовать будет, Григорий Иванович, зато за мной маршал Черняховский поспевает, также с двумя корпусами, но зато с кавалерией.

— Отлично, Тимофей Семенович, иного от вас не ожидал. Четыре мехкорпуса с КМГ как раз то, что крайне потребно. Надо только тылы подтягивать потихоньку, ибо предстоит тебе, друг ситный, дорога дальняя за красотой неописуемой, как сказали бы в сказках.

Орленко вопросительно взглянул на маршала, ничего не спросив — и так понятно, что продвигаться вперед нужно, танки на стоянке груда бесполезного металлолома, они воевать должны, продвигаться как можно резче, рвать противника, не давать ему ни малейшего покоя. А то, что два мехкорпуса всего осталось и предстоит действовать без резервов, ничего страшного, дело привычное — обычно двумя соединениями и воюют. К тому же каждый из них представляет грозную силу, до сорока тысяч бойцов и командиров в каждом, отлично вооруженных, с боевым опытом — в танковых войсках собраны наиболее хорошо подготовленные солдаты и офицеры. Три танковые бригады имеют до семи тысяч личного состава, в танковом полку три батальона, с приданными двумя ротами автоматчиков «десанта». А еще два механизированных стрелковых батальона на «маталыгах» и бронетранспортерах, легкий самоходно-артиллерийский дивизион, и разведывательный батальон на бронемашинах. В мотострелковой дивизии, обычно гвардейской, за редким исключением три мотострелковых полка на «студебеккерах», танковый батальон, моторизованный гаубичный полк и прочие части и подразделения — сама по себе сила серьезная. И всевозможные корпусные части, которых хватает — структура продумана и каждый раз совершенствуется, причем в сторону усиления. Так что два корпуса вполне оптимальный состав, тремя обычно действуют на начальном этапе прорыва, а дальше идут бои в глубине, и один из мехкорпусов, понесший наибольшие потери становится «донором», и выводится на пополнение, на отдых.