Он поднял свою здоровую левую руку и, прежде чем успел остановить себя, коснулся её щеки. Его пальцы были шершавыми, грубыми, но Фрея не отстранилась. Наоборот, она закрыла глаза и чуть заметно прильнула к его ладони, как котенок, ищущий тепла.

-Фрея,-прошептал он, и это имя прозвучало как молитва.-Я… Я не знаю, как это делать. Я не знаю, как быть… Тем, кого можно не бояться. Я привык быть один.

-Я знаю,-ответила она, открывая глаза. Ее рука поднялась и накрыла его ладонь, лежащую на её щеке.-Я знаю. Но ты больше не один. Если только ты позволишь мне остаться.

Это был момент выбора. Момент, когда он мог снова оттолкнуть её, сослаться на свою недостойность, на её прошлую ненависть, на все те причины, которые казались ему такими незыблемыми. Но глядя в её глаза, такие голубые, такие открытые, такие полные надежды, он понял, что больше не может.

-Останься,-сказал он хрипло.-Пожалуйста.

И это «пожалуйста», вырвавшееся из глубин его измученной души, значило больше, чем любые признания.

Она улыбнулась - робко, неуверенно, но в этой улыбке светилось столько тепла, что он почти физически ощутил, как оно разливается по его телу, согревая заледеневшие уголки души.

-Я здесь,Лусиан,-прошептала она.-Я никуда не уйду.

Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли он когда-нибудь полностью довериться ей, забыть прошлые обиды и страхи. Но сейчас, в этом полумраке,держа её руку в своей, с запахом лаванды и лекарственных трав в воздухе, Лусиан позволил себе поверить, что, возможно, чудо существует. Что, возможно, эта женщина, посланная ему судьбой таким странным, таким мучительным путем, действительно станет его спасением. Или, по крайней мере, его покоем.

Следующие несколько дней стали для меня временем тихого, почти благоговейного открытия. Открытия того, каково это - заботиться о ком-то, кто позволяет тебе это делать. Лусиан не стал вдруг открытым и разговорчивым. Его стены не рухнули в одночасье. Но в них появилась дверь, и я, кажется, нашла к ней ключ.

Каждое утро я просыпалась с мыслью о нём. О том, как он спал (или не спал) эту ночь. О том, не возобновилось ли кровотечение из порезов на руке. О том, не нужно ли ему что-то, чего он сам никогда не попросит.

Я приносила ему завтрак в библиотеку, где он теперь проводил большую часть времени, ссылаясь на неотложные дела с управляющим. Я видела, как его холодные глаза, поначалу настороженные и удивленные, постепенно смягчались при виде подноса с кофе и свежими булочками, который я ставила на край его стола.

-Тебе не обязательно это делать,- говорил он каждый раз, и каждый раз я отвечала одинаково:

-Я знаю. Но я хочу.

Я меняла повязки на его руке, и с каждым разом мои пальцы становились смелее, задерживаясь чуть дольше, чем требовалось для перевязки. Он позволял это. Не отвечал, не поощрял, но и не отстранялся. Просто сидел неподвижно, глядя на мои руки, на мои склоненные над его ладонью волосы, и в его голубых глазах загорался тот самый теплый свет, который я впервые увидела в день, когда перевязывала его рану.

Себастьян наблюдал за нами с откровенным, почти отеческим одобрением. Он находил предлоги оставить нас наедине, исчезал в самые неподходящие моменты и возвращался с невинным видом, который не обманывал никого.

-Вы творите чудеса, леди Грейсток,- сказал он мне однажды вечером, когда мы прогуливались по террасе, пока Лусиан беседовал с Гроувом в кабинете.-Я не видел его таким… Спокойным… Уже много лет.

-Он просто позволяет мне помогать,- ответила я, глядя на заходящее солнце, золотившее верхушки деревьев.-Это не чудо, это…Естественно.

-Для кого-то другого - естественно. Для Лусиана - чудо,-мягко поправил меня Себастьян.-Вы не представляете, как долго он отказывался от любой помощи, от любой близости. Он выстроил вокруг себя крепость и сидел в ней, как узник собственного производства. А вы… Вы просто вошли и сели рядом.

Я улыбнулась, но в душе шевельнулась тревога. Себастьян говорил так, словно это было что-то героическое. Но я-то знала, что моя забота - лишь малая толика того, что он заслуживает. И что за его спокойствием, за этой новой, хрупкой доверительностью, скрывается нечто, о чем он молчит. То, что заставляет его сжимать стаканы по ночам.

-Лорд Элмвуд,-я остановилась и повернулась к нему лицом. Ветер играл с моими волосами, выбившимися из прически. -Вы знаете его давно. Скажите… Что с ним на самом деле? Почему он так плохо спит? Почему у него бывают эти… Приступы отчаяния?

Себастьян замер. Его лицо, обычно открытое и насмешливое, на мгновение стало непроницаемым. Он отвел взгляд, глядя куда-то вдаль, на темнеющий лес.

-Это не мне решать, рассказывать вам или нет,-произнес он наконец тихо.-Это его тайна. Его бремя.

-Я знаю,-ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.-Но я его жена. И если он несет бремя, я должна разделить его. Хотя бы знать, что это за бремя.

Себастьян молчал долго. Так долго, что я уже решила, что он ничего не скажет. Но потом он вздохнул - тяжело, устало, словно снимая с плеч невидимый груз.

-Это семейное, леди Грейсток,- произнес он, и его голос звучал глухо. - Прогрессирующее помешательство. Так это называют врачи. Проклятие рода Грейстоков.

Прогрессирующее помешательство - На современном языке Фатальная семейная бессонница - крайне редкое наследственное заболевание мозга. У больного постепенно исчезает способность спать, что приводит к тяжёлым нарушениям психики и работы организма. Болезнь вызывается генетической мутацией и неизбежно прогрессирует.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Я знала это. Знала из будущего, из того страшных воспоминаний, которые ещё не случились в этой жизни. Но слышать это от Себастьяна, видеть подтверждение своим самым страшным догадкам, было совсем иным.

-Что… Что это значит?-выдохнула я, хотя уже знала ответ.

-Это значит, что он не может спать. Не по-настоящему. С годами бессонница усиливается, появляются галлюцинации, спутанность сознания…-Себастьян говорил, глядя в сторону, и каждое слово падало в тишину вечера, как камень в воду.-Его отец умер так. И дед. Это передается по мужской линии, и лекарства от этого нет. Лусиан знает с юности, что его ждет. И живет с этим знанием каждый день.

Я прислонилась к каменной балюстраде, потому что ноги перестали держать. Воздух вдруг стал слишком разреженным.

-Поэтому он такой холодный? Поэтому он отталкивает всех?-прошептала я.

-Поэтому,-кивнул Себастьян, наконец поворачиваясь ко мне. В его глазах была боль - за друга, за ту несправедливость, которую тот вынужден нести.-Он считает, что не имеет права на счастье, на близость, потому что скоро перестанет быть собой. Он женился на вас, чтобы оставить наследника, а не чтобы обрести любовь. И теперь, когда вы… Когда вы проявляете к нему нежность, это его пугает. Он боится, что вы привяжетесь к человеку, который вскоре превратится в тень самого себя.

Я молчала, переваривая услышанное. Перед глазами стоял Лусиан - его усталое лицо, темные круги под глазами, его попытки оттолкнуть меня, назвать мои чувства ложными. И за всем этим - не презрение, не гордость, а отчаянная, искаженная попытка защитить меня от будущей боли.

-Есть ли надежда?-спросила я, и мой голос прозвучал удивительно твердо.-Какие-то лекарства, лечение? Врачи, которые изучают это?

Себастьян покачал головой.

-Лучшие умы Лондона и Эдинбурга бились над этим. Но ничего не вышло. Только опиум, чтобы притупить боль и ненадолго погрузить в забытье. Но это не сон. Это просто… Отсрочка. И она становится все короче.

Я кивнула, принимая эту информацию. Внутри меня, там, где только что была пустота отчаяния, начало разгораться новое пламя. Не смирения. Не печали. А решимости. Я знала то, чего не знал Себастьян. Я знала, что в будущем, откуда я пришла, эта болезнь всё ещё была неизлечима. Но я также знала, что Лусиан прожил еще три года. Три года, которые я отравила своей ненавистью. Если у меня есть эти три года сейчас, я наполню их любовью и заботой. А если есть хоть малейший шанс найти способ облегчить его страдания, продлить его жизнь, я сделаю все возможное.