-Я люблю тебя,-ответил он пустоте.-Где бы ты ни была, что бы ни случилось, я люблю тебя. И я верю тебе. Всегда буду верить.

И впервые за много лет Лусиан Грейсток, граф Грейсток, позволил себе разрыдаться. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Потому что сил больше не было. Потому что страх потерять её был сильнее любой боли, сильнее любой болезни.

А за окнами поднималось солнце, начинался новый день, и суд приближался неумолимо, как приговор. Но в глубине души, там, где не могли достать ни Элеонора, ни Эдгар, ни даже сама смерть, теплился огонек надежды. Огонек, зажженный ею. И пока он горел, Лусиан знал - он будет бороться. Ради неё. Ради них. Ради той любви, которая оказалась сильнее страха, сильнее болезни, сильнее всего.

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала была темнота. Густая, липкая, без единого проблеска света. Потом появились запахи: сырости, плесени, и ещё чего-то сладковато-тошнотворного, отчего желудок сжимался в тугой узел. А ещё были звуки капающей воды где-то далеко, скрип половиц над головой, и приглушенные голоса, которых я не могла разобрать.

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжелыми, словно к ним привязали свинцовые гири. Тело не слушалось. Руки и ноги казались чужими, налитыми свинцом. Я лежала на чем-то жестком и холодном, и каждый вдох давался с трудом.

Первая мысль была о Лусиане. Вторая о том, что я должна вернуться к нему.

Я заставила себя открыть глаза. Надо мной был низкий потолок из темных досок, покрытых паутиной. Свет проникал сквозь узкое, зарешеченное окно под самым потолком. Серый, унылый он, не позволявлял понять, день сейчас или вечер. Я лежала на топчане, укрытая тонким, пропахшим сыростью одеялом. В комнате, больше похожей на каморку, не было ничего, кроме этого топчана, табурета у двери и закопченной масляной лампы на полу.

Я попыталась сесть и тут же пожалела об этом. Голова закружилась с такой силой, что перед глазами поплыли разноцветные круги. К горлу подступила тошнота. Острая, неудержимая, и я едва успела повернуться на бок, чтобы меня не вырвало прямо на топчан.

Тошнота прошла не сразу. Я лежала, прижимаясь лбом к холодным доскам пола, и пыталась вспомнить, что случилось. Экипаж. Темная улица. Грубые руки, сжимающие мои плечи. Тряпка, пропитанная чем-то сладким, прижатая к лицу. И темнота. А потом провал и пустота, из которой я никак не могла выбраться.

А дальше - это. Каморка. Запахи. Тошнота.

Тошнота.

Я замерла, прислушиваясь к своему телу. Это была не просто слабость после дурмана. Это было что-то другое. Более глубокое, более постоянное. Я чувствовала это уже несколько дней, ещё в Уиндем-Холле, но списывала на усталость и тревогу за мать. Легкая тошнота по утрам, странная чувствительность к запахам, головокружения. Теперь же, после всего, что случилось, эти симптомы стали ярче, острее.

Я села на топчане, стараясь двигаться медленно, и прижала ладони к животу. Там, внутри, ещё невидимая, ещё неощутимая, но уже живущая своей жизнью, могла зарождаться новая жизнь. Его жизнь. Наша жизнь.

-О Господи! - прошептала я, и слезы, которые я сдерживала с момента пробуждения, наконец хлынули из глаз.

Я не знала наверняка. Я не могла знать. Но каждая клеточка моего тела подсказывала мне, что это правда. Что в ту ночь, ту самую первую ночь, когда мы наконец стали мужем и женой, когда он отдал мне всю свою боль и всю свою любовь, мы создали нечто большее, чем просто союз.

Я должна была вернуться. Я должна была рассказать ему. И если враги рассчитывали, что я исчезну, сломаюсь, сдамся, то они ошибались. Теперь у меня было за что бороться вдвойне!

Сколько я пробыла в этой каморке? День, два, три? Я потеряла счет времени. Мне приносили еду. Скудную, безвкусную, но я всё равно почти не могла есть. Тошнота усиливалась с каждым часом, и я лежала на топчане, свернувшись калачиком, и думала о Лусиане. О его лице, когда я расскажу ему. О его руках, лежащих на моём животе. О его улыбке. Той самой, редкой, которая появлялась только для меня.

Иногда я слышала голоса за дверью. Мужские, грубые. Они говорили о деньгах, о том, что «заказчик» обещал платить до суда, а потом, ещё больше. Я не слышала имен, но и так знала. Изабелла. Эдгар. Они заплатили, чтобы меня убрали с дороги. Чтобы Лусиан остался один. Чтобы суд прошел без меня, без моего свидетельства, без моей защиты.

Я молилась. Я молилась о том, чтобы он не сломался. Чтобы он верил в меня, даже когда все будут говорить, что я предала его. Чтобы он знал: я приду к нему. Сквозь стены, сквозь расстояния, сквозь темноту.

На третий день или на четвертый?Тошнота стала невыносимой. Я лежала на полу, потому что так было легче, прижимаясь щекой к холодным доскам, и чувствовала, как желудок выворачивает наизнанку. Слезы текли по щекам, смешиваясь с горечью во рту.

-Миледи?-тихий, испуганный голос раздался снаружи.

Я замерла. Элси. Это была Элси.

-Элси!-крикнула я, насколько хватило сил.-Ты здесь?

-Я здесь, миледи. Меня тоже заперли. В соседней комнате. Они сказали, что нас выпустят, когда… когда все кончится.-Она всхлипнула.-Я так боялась за вас. Вы живы?

-Жива,-ответила я, прижимаясь губами к щели в двери, чтобы меня было слышно.-Элси, сколько дней прошло? Какой сегодня день?

-Четвертый день, миледи. Или пятый? Я сбилась со счета. Они приносят еду, когда темнеет, а когда светло не знаю.

Четвертый или пятый. Суд должен был состояться через неделю после того, как я уехала из Грейсток-Холла. Значит, оставалось два или три дня. Я должна выбраться. Должна успеть.

-Элси,-сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.-Ты видела, кто нас держит? Ты знаешь, где мы?

-В каком-то доме, миледи. На окраине Лондона, кажется. Я слышала колокола церкви Святого Павла, когда меня вели. Но это было давно. Потом они завязали мне глаза, и я не знаю, куда меня везли.

Церковь Святого Павла. Значит, мы были в Лондоне. Где-то в Лондоне. Но где?

-Элси, послушай меня,- сказала я.-Ты должна попытаться привлечь внимание. Стучать в стены, кричать, когда услышишь, что кто-то проходит мимо. Нам нужно выбраться. Мне нужно быть на суде.

-Я попробую, миледи. Но здесь так глухо, и эти люди… Они боятся, что я позову на помощь. Они сказали, что убьют меня, если я буду кричать.

Я закрыла глаза. Страх за неё, за себя, за ребенка, который мог расти во мне… Всё смешалось в один тугой комок.

-Тогда не кричи,-сказала я.-Но если услышишь кого-то чужого — не связанного с ними, тогда кричи. Обещай мне.

-Обещаю, миледи.

Часы тянулись бесконечно. Тошнота отступила, оставив после себя только слабость и пустоту. Я лежала на топчане, перебирая в памяти все, что знала о Лусиане, о нашей любви, о нашей борьбе. Я вспоминала его руки, когда перевязывала раны. Его голос, шепчущий моё имя. Его глаза, полные той нежности, которую он так долго прятал.

Я не заметила, как уснула. Сон был тяжелым, без сновидений, но когда я открыла глаза, что-то изменилось. В воздухе витал новый запах. Запах табака и ещё чего-то знакомого, того, что не могло быть здесь.

-Леди Грейсток,-раздался голос за дверью. Тихий и настойчивый.-Вы здесь?

Я села на топчане, и сердце моё бешено заколотилось. Этот голос. Я узнала этот голос.

-Лорд Элмвуд?-прошептала я, не веря своим ушам.

-Слава Богу,-голос Себастьяна был полон облегчения.-Отойдите от двери, леди Грейсток. Я сейчас.

Раздался глухой удар, потом ещё один. Дверь затрещала, но не поддалась. Себастьян выругался,тихо, но с чувством.

-Там засов снаружи,-сказал он.-Сейчас.

Послушался ещё один удар, более сильный и отчаянный. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге, тяжело дыша, с разбитыми костяшками пальцев, стоял Себастьян. Его плащ был в пыли, волосы растрепаны, лицо мрачное, но глаза горели тем огнем, который я так хорошо знала.