Тело ломило, голова была тяжелой, словно налитой свинцом. Я села, провела рукой по лицу и ощутила, что щеки все еще саднит от высохших слез. Губы ещё помнили жар поцелуя Люсиана, но теперь это воспоминание отдавало горечью. Он оттолкнул меня. Он назвал мою нежность «заменой», «добротой от страха». И в этом была такая мучительная, искривленная логика, что я не знала, как её опровергнуть. Как доказать, что я изменилась, если он упорно видит во мне только прежнюю Фрею, способную лишь на ненависть и презрение?

Я подошла к умывальнику, плеснула холодной воды в лицо, стараясь смыть следы бессонной ночи и отчаяния. Надела простое платье, причесалась - все движения были непроизвольными, лишенными мысли. Мне нужно было спуститься вниз. Нужно было увидеть его. Не для того, чтобы снова бросаться в объятия, а просто чтобы… Чтобы убедиться, что он существует, что этот разрыв, который он создал между нами, не стал ещё шире.

В столовой я застала только Себастьяна. Он сидел за накрытым столом с чашкой кофе и газетой в руках, но при моём появлении отложил её и поднялся с обычной своей легкой улыбкой, которая сегодня, впрочем, показалась мне чуть натянутой.

-Леди Грейсток! Доброе утро. Вы выглядите…-он запнулся, подбирая слово,- Задумчивой. Присаживайтесь, прошу вас. Кофе чудесный, а булочки, как я уже успел выяснить, здесь пекут лучшие во всей Англии.

Я села напротив него, принимая чашку кофе из рук лакея. Горячий, ароматный напиток немного прояснил сознание.

-Доброе утро, лорд Элмвуд,-ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Прошу простить мое опоздание. Ночь была неспокойной.

-После вчерашних событий это неудивительно,-серьезно кивнул он.-Я бы хотел выразить вам свое восхищение, леди Грейсток. То, как вы держались в той неприятной ситуации, говорит о вас больше, чем любые слова.

Я опустила глаза, принимая комплимент с тихой благодарностью.

-Это было не столько мое достоинство, сколько вера Люсиана в меня,-тихо сказала я.

Себастьян внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение.

-Лусиан умеет видеть правду, когда она перед ним,-произнес он медленно.-Иногда ему мешает собственное упрямство, но он видит. Я рад, что он не ошибся на этот раз.

Я оглянулась, только сейчас заметив, что прибор Лусиана на столе нетронут, а стул пуст.

-А где… Где милорд?-спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но, судя по легкой улыбке Себастьяна, это мне не удалось.

Он помедлил с ответом, и эта пауза заставила мое сердце сжаться.

-Лусиан сегодня утром чувствует себя не самым лучшим образом,-осторожно заметил Себастьян.-Сказал, что не голоден и желает побыть один. Я не стал настаивать. Вы же знаете его манеру - когда ему плохо, он замыкается в себе, как улитка в раковину.

Плохо. Что значит «плохо»? Физически? Или это последствия вчерашнего напряжения? А может… Может, его мучает то, что произошло между нами, так же, как и меня?

Я допила кофе, почти не чувствуя вкуса. Мысли метались. Люсиан один. В своей холодной спальне в восточном крыле, с его бессонницей и демонами, с его недоверием и болью. А я здесь, пью кофе и веду светские беседы.

-Простите меня, лорд Элмвуд,-я встала, едва не опрокинув чашку.-Я… мне нужно… Мне нужно увидеть его.

Себастьян не выглядел удивленным. Он лишь кивнул, и в его глазах я прочла не осуждение, а одобрение.

-Идите,-согласился он просто.-Возможно, вы единственная, кто может до него достучаться.

Я почти бежала по коридорам Грейсток-Холла, с трудом вспоминая дорогу в восточное крыло. В прошлой жизни я избегала этих мест, считая их ещё одним символом его отчужденности. Теперь я искала их, как спасения.

Дверь в его спальню была приоткрыта. Я остановилась на пороге, собираясь с духом, и осторожно толкнула её.

Комната была погружена в полумрак - шторы задернуты, лишь тонкая полоска серого утреннего света пробивалась сквозь щель. Воздух был спертым, тяжелым, с горьковатым привкусом лекарств или усталости. И в центре этой полутьмы, в глубоком кресле у камина, сидел он.

Люсиан был одет в белую рубашку с расстегнутым воротом и темные брюки. Его голова была откинута на спинку кресла, глаза закрыты, лицо в полумраке казалось вылепленным из воска - бледным, застывшим, нечеловечески прекрасным и нечеловечески измученным. Светло-каштановые волосы беспорядочно падали на лоб, влажные, будто от пота.

Но не это заставило меня замереть на пороге. Мои глаза приковала его правая рука, лежавшая на подлокотнике кресла. Она была разбита. Острые порезы, уже запекшиеся темной коркой, покрывали ладонь и пальцы. На полу, у ножки кресла, валялись осколки толстого хрустального стакана - того самого, из которого он, видимо, пил воду. Он сжал его так сильно, что стекло лопнуло, врезалось в плоть, а он либо не заметил, либо ему было все равно.

Мой рот открылся в беззвучном крике. Я хотела броситься к нему, разбудить, перевязать, сделать хоть что-то. Но что-то в его лице - в этой маске полного, абсолютного изнеможения, в тени, залегшей под закрытыми глазами - остановило меня. Он спал. Впервые, возможно, за многие дни или недели, он спал. Не тем искусственным, наркотическим сном, о котором я догадывалась по пустым склянкам в его кабинете, а настоящим, глубоким забытьем, в которое его, видимо, загнала невыносимая усталость вчерашнего дня и ночи.

Разбудить его сейчас, заставить его столкнуться с моим присутствием, с моей заботой, которую он, скорее всего, отвергнет - значило бы лишить его единственного покоя, который он сумел обрести. И в то же время оставить его здесь, с этой разбитой рукой, истекающей кровью даже сквозь запекшуюся корку, было выше моих сил.

Я стояла на пороге, раздираемая этим противоречием. Потом, медленно, бесконечно осторожно, я сделала шаг назад. Я не могла его разбудить. Но я не могла и уйти.

Я вышла из комнаты так же тихо, как вошла, прикрыв дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Люсиан разбил стакан. Он причинил себе боль. Потому что внутри него была такая буря, такое отчаяние, что он не мог справиться иначе. И он считал, что не достоин даже моей жалости, не то что любви.

Я глубоко вздохнула. Решение пришло мгновенно. Я не могла его разбудить, но я могла подготовиться. Я могла вернуться. С бинтами. С мазью. С запасом терпения и твердой решимостью не отступать, даже если он снова начнет возводить свои стены.

Я развернулась и быстрым шагом направилась прочь от его двери, к лестнице, в свою комнату, где, кажется, видела корпию и чистую ткань в шкафу. Я вернусь. Я обязательно вернусь. И тогда, проснувшись, он увидит, что я не испугалась. Что я здесь. Что я готова ждать и бороться, сколько потребуется. Даже если мне придется перевязывать его раны снова и снова.

Сознание возвращалось к нему медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала была темнота - та самая глубокая, абсолютная темнота, которую он не знал годами. Не сон, а скорее провал, пустота, в которую его сбросило изнеможение. А потом сквозь эту пустоту начали пробиваться сигналы извне: тупая, пульсирующая боль в правой руке, сухость во рту, запах застарелого воздуха в комнате и чей-то ещё, едва уловимый аромат - лаванда и что-то цветочное, нежное, не принадлежащее этому склепу.

Лусиан открыл глаза. В комнате царил полумрак, лишь узкая полоска света из-под неплотно задернутой шторы падала на ковер. Он попытался пошевелиться и тут же поморщился - рука отозвалась острой, режущей болью. Он поднес её к глазам и увидел запекшуюся кровь, глубокие порезы на ладони и пальцах. Стакан. Он вспомнил стакан. Вспомнил, как после возвращения от Фреи, после того, как он захлопнул дверь перед её лицом и перед собственным сердцем, он вернулся сюда, налил воды, сел в это кресло и сидел, глядя в пустоту. А потом руки сжались сами собой, без его воли, и хрусталь лопнул, врезаясь в плоть. Он даже не почувствовал боли тогда. Боль появилась только сейчас.