— Я не снимал с него полицейский надзор, так что найдёт.

— Отлично! И от полиции есть польза.

'Любезнейший Михаил Васильевич! — писал Саша. — Я их дожал! Сегодня отец сказал мне, что позволяет вам вернуться в Петербург. У меня на это ушло два года. Наверное, это не только моя заслуга, но и ложная скромность есть форма лицемерия.

У меня для вас есть работа.

Вы, конечно, вольны отказаться. Но, судя по тому, что я читал в материалах вашего дискуссионного клуба, заседания которого столь жестоко, несправедливо и неуместно прервал мой дед, она должна прийтись вам по вкусу.

Ваш…'

Саше очень хотелось продолжить «Сен-Жюст» или хотя бы «Александр Эгалите». Интересно, телеграфисты Царского села знают, кто это такие. Особенно менее известный Филипп Эгалите — французский принц, поддержавший революцию и кончивший жизнь на гильотине?

Папа́ точно донесут.

Так что Саша решил не выпендриваться и скучно подписался: «Ваш вел. кн. Александр Александрович».

И набросал ещё одну записку:

'Любезнейший Фёдор Михайлович!

Мне удалось вернуть Петрашевского. Папа́ сказал, что уже телеграфировал Корсакову. Я знаю (из ваших показаний, вы, кстати, хорошо держались), что вы не были близки. И не могу судить о том, что вы думаете о человеке, который втянул вас в дело, которое привело на каторгу.

Но, возможно, вам будет интересно встретить старого знакомого и товарища по несчастью.

Михаил Васильевич приедет в Петербург примерно через месяц.

Ваш преданный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Телеграмму Саша сам отправил из Александровского дворца, а записку отправил с лакеем.

В четверг пришёл ответ от Достоевского:

'Ваше Императорское Высочество!

Я очень рад и благодарен вам за ваши усилия.

Мы действительно не были близки, но Михаил Васильевич был человеком слишком несерьёзным, чудаковатым и экстравагантным, чтобы заслужить вечную ссылку. Да вы читали.

И я ни на кого не собираюсь перекладывать собственную вину.

Вечно преданный вам Достоевский Ф. М.'

Читал да. Но делил на десять. Показания на следствии не есть дружеская характеристика. Разбор Петрашевским собственного дела не производил впечатления написанного городским сумасшедшим. Ну, разве что сам факт его составления.

Не успел Саша позавтракать, как камердинер Кошев передал ему ещё одну записку. На этот раз от Некрасова.

'Ваше Императорское Высочество!

Говорят, что вы написали для принца Ольденбургского стихотворение «Вчерашний день, часу в шестом…». До меня уже дошёл список.

Да, это мои стихи, я не буду от них отрекаться.

Но откуда они вам известны?

Несколько лет назад я написал их в альбом моей знакомой особе и больше никак не распространял. Даже в списках не видел вплоть до начала июня сего года.

Я написал упомянутой особе, но она ответила, что никому не давала читать эту запись, тем более, переписывать.

Кстати, как ваша повесть о принцессе Милисенте?

Закончили?'

'Любезнейший Николай Алексеевич! — отвечал Саша. — Вы, конечно, не верите в то, что для меня открыто будущее?

«Причём здесь будущее?» — спросите вы. Ведь стихотворению уже лет десять.

Но я видел себя во сне школьником конца двадцатого века. Это стихотворение нас заставляли учить, ибо оно входило в школьную программу.

И я, как видите, выучил.

Заставляли, да. А я ничего в нём тогда не понимал. Крепостную девушку секут на какой-то непонятной «Сенной». Мне снилось, что я живу в Москве, и учителя не объяснили нам, что это за «Сенная». Крепостное право мы проходили на уроках истории, но плохо понимали, что это, ведь оно было отменено более сотни лет назад.

И телесные наказания давно ушли в прошлое, так что я очень смутно представлял, что такое кнут и почему девушка не кричит. Я думал, что просто очень стойкая девушка, партизанка.

Теперь знаю, что человек просто не в состоянии кричать под кнутом. И она не героиня, а безмолвная жертва.

Всё описанные в вашем шедевре события казались настолько чуждыми и далёкими, что совсем не находили отклика в моей душе.

Так, иногда читая о кострах инквизиции, мы не видим костров за своим окном.

Пётр Георгиевич объяснил мне смысл стихотворения.

И оно тут же стало близким и понятным.

У меня за последние несколько месяцев зарубили две статьи и книгу. Причём лично государь, так что оставь надежду всяк сюда входящий.

Я не сомневаюсь, что мои тексты с удовольствием бы взял «Колокол», хотя мы с Александром Ивановичем далеко не единомышленники. Но я не хочу настолько жёстко конфликтовать с отцом из-за вещей не принципиальных.

Ну, будут ходить в списках.

Ваши вещи я тоже предпочёл бы видеть в «Современнике» с подписью, чем в «Колоколе» без подписи'.

Собственно, в январском номере «Колокола» Саша видел ненавидимое со школы стихотворение «У парадного подъезда». Без подписи.

В школе его тоже надо было учить, а запоминалось оно гораздо хуже стихотворения про крестьянку.

'Цензура в России переживёт крепостное право, — продолжил Саша. — Пару раз за ближайшие полтора столетия она будет при смерти, но найдутся доброжелатели, готовые воскресить этот смердящий труп и вдохнуть в него смертоносное подобие жизни, как в напившегося крови вампира.

И она будет воскресать вновь и вновь и убивать свободное слово, вольную мысль, независимое суждение, юность и дерзновение, и заодно науку и культуру.

Одна надежда на то, что мою статью о женщинах в 21-м веке не расчеркают цензоры, словно спину казнимого кнутом.

Про Милисенту.

Здесь я должен извиниться. Когда первого июня я собирался ехать поздравлять дядю Константина Николаевича с рождением сына, на моём столе лежало начало моей фантастической повести, о котором вы отозвались столь лестно и благожелательно, и 18 томов следственного дела петрашевцев.

Мне сложно было выбрать, с чего начать. Однако я решил, что спасти человека важнее, чем отпраздновать субботу. И посвятил всю прошлую неделю изучению дела и составления отчёта для папа́.

И мне кажется, я не ошибся. Михаил Васильевич Петрашевский возвращается из ссылки и примерно через месяц будет в Петербурге. Может быть, даже напишет что-нибудь для «Современника», если только цензура пропустит.

За «Повесть о принцессе Милисенте» сажусь прямо сейчас.

Ещё раз простите великодушно!

Постараюсь не срывать сроки.

Ваш неизменный почитатель вел. кн. Александр Александрович'.

Как и обещал Некрасову, тем же вечером Саша сел за повесть о Милисенте.

Начал с того самого момента, когда герой стоит в очереди на такси в дождливом, пугающим ценами, Лондоне.

'Наконец, подъехал чёрный Мерседес, — продолжил Саша. — Лиловый негр легко подхватил чемодан и погрузил в багажник.

Сергей Нестеров сел рядом с водителем, на переднее сиденье, которое называют «местом смертника», потому что пассажиры, которые едут на этом месте чаще всего гибнут в автокатастрофах.

Но Сергей любил при движении смотреть вперёд, на дорогу.

Показал шофёру телефон с картой и координатами гостиницы. Негр кивнул и включил зажигание.

Машина плавно тронулась с места. Заработали «дворники», расчищая лобовое стекло от капель дождя.

Злёный сигнал светофора был едва виден сквозь туман'.

Саша задумался, сколько делать сносок. Скрепя сердце объяснил, что такое «Мерседес», мобильный телефон, «дворники» и «светофор».

'Доехали быстро, — писал Саша. — Меньше, чем за час.

— Девяносто фунтов, — объявил таксист по-английски.

— Фунтов? — переспросил Сергей.

Водитель улыбнулся и вежливо кивнул.

Нет, Сергей бы ещё понял, если бы 90 евро. Но фунтов! Абсолютный грабёж!

Делать нечего. Он достал банковскую карту и приложил к терминалу водителя. Деньги списались.

Гостиница была так себе. Старое пятиэтажное здание, стиль «Модерн», постройка начала двадцатого века, скрипучий лифт и аварийный балкон. Держали какие-то азиаты, вроде из Малайзии. И в ресторане — китайская кухня, которую Сергей недолюбливал.