Константин Николаевич не торопился его представлять, а влюблённо глядел на сына.

— Смотри, какой большой!

Не-а, маленький. С маленькой головкой и весит от силы четыре кило.

Ребёнок открыл совершенно синие глаза и посмотрел на Сашу.

«Дмитрий, — повторил про себя Саша, — Дмитрий Константинович Романов».

И тут он вспомнил. Кажется, в Перестройку читал об этом.

Дмитрия Константиновича с тремя двоюродными братьями большевики расстреляли, кажется, в январе 1919-го. Во дворе Петропавловской крепости, той самой, с которой сегодня палили пушки, приветствуя его рождение.

Расстреляли как заложников, без суда, на краю братской могилы, уже заполненной трупами. И разумеется соврали, что сделали это в ответ на убийство Розы Люксенбург и Карла Либхнехта в Германии. Решение о расстреле великих князей было принято на неделю раньше этого убийства.

В ответ возмутились даже левые Петербургские газеты. А меньшевик Мартов назвал казнь «гнусностью».

— Саша, что ты увидел? — спросил Константин Николаевич.

И забрал ребёнка.

— Не отпирайся, — добавил дядя Костя, — у тебя всё на лице написано.

— Ты точно хочешь это знать? — спросил Саша.

— Да, хочу!

— Наедине?

— Пошли!

Они вышли на террасу, где для гостей был накрыт стол с фруктами.

Мраморная балюстрада, вид на французский парк, канал и Финский залив вдали, где покачивается яхта «Стрельна».

Запах яблок, апельсинов и ананасов.

Дядя Костя отвёл племянника в сторону.

— Говори!

— Твоего сына расстреляют революционеры у крепостной стены в Петропавловской крепости, — сказал Саша.

— Когда?

— Примерно через шесть десятилетий.

— Значит, ещё есть время.

— Да, время есть, — кивнул Саша. — Но летит быстро. Я второй год пытаюсь здесь что-то изменить. Добился, увы, немногого.

— Не преуменьшай свои заслуги, — сказал Константин Николаевич.

И поискал кого-то в толпе.

Тот самый сорокалетний высоколобый и усатый человек стоял у выхода на террасу и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Пойдём! — сказал дядя Костя.

И решительно зашагал к незнакомцу.

— Саша, разреши тебе представить: это Игнац Земмельвейс!

— Боже мой! Как же я хотел затащить вас в Россию! — улыбнулся Саша.

И протянул руку австрийской знаменитости.

Гость, кажется, немного смутился, но руку пожал.

— Игнац ни слова не знает по-русски, — заметил дядя Костя.

Саша перешёл на немецкий и героически повторил всё тоже самое.

— Я много слышал о вашем методе, — добавил он на том же языке. — Мне ещё два года назад рассказал о нём Николай Склифосовский. Это человек, который открыл возбудителя туберкулёза.

Земмельвейс кивнул.

И даже не упомянул издевательские статьи в европейской прессе. Наверняка ведь видел.

— Мы внедряем ваш метод во всех российских больницах, — сказал Саша.

— Mit Николай Пирогоф? — спросил гость.

— Да, с Николаем Ивановичем.

— Мне кажется, это не совсем мой метод, — заметил Игнац по-немецки.

— Мы его немного усовершенствовали, но основа ваша. Все врачи моют руки с хлорной известью и обрабатывают хлоркой или кипятят все инструменты. Кстати!

И Саша вынул из кармана записную книжку и авторучку.

Вырвал листок и записал адрес Краузкопфа.

Земмельвейс с интересом и некоторым удивлением следил за процессом письма.

— Мы делаем резиновые перчатки для врачей, — объяснил Саша. — Для Пирогова уже готовы. Поезжайте к Краузкопфу, это завод «Российско-Американской Резиновой мануфактуры», он вам сделает перчатки по вашей руке. Я его предупрежу. Пока всё бесплатно. Но нам интересна обратная связь. Напишите мне потом, удобно ли работать.

— Резиновые перчатки?

— Да, тогда руки можно мыть только с мылом, а с хлоркой — уже в перчатках. Меньше будет оппозиция вашим нововведениям со стороны врачей. Мне Пирогов показывал, что происходит с руками после регулярной обработки хлорной известью.

И он протянул Земмельвейсу листок с адресом.

— Вы уже перевезли семью в Россию? — поинтересовался Саша.

— Пока нет, — проговорил Игнац. — Это ещё не решено…

— Как это не решено? Дядя Костя?

— Да, Саш…

— Мы можем подарить герру Земмельвейсу дом в Петербурге?

— Найдём, — сказал Константин Николаевич.

И добавил по-русски:

— Санни от него в восторге: такой добрый, такой обходительный, такой заботливый.

— Это она продавила вызов Земмельвейса?

— Да! Сказала, что он или никто.

— И в русское подданство, герр Земмельвейс, — добавил Саша, вернувшись к немецкому. — Впрочем, это ответственное решение, так что не тороплю. Но я хочу, чтобы вы внедрили ваш метод во всех родильных отделениях всех больниц России. Это большая тяжёлая работа, но это деньги, слава и признание. Берётесь?

— Пожалуй…

— Сашка! — усмехнулся дядя Костя. — Ну, кто выдержит твой напор!

— Министра берёшь на себя?

— Какого?

— А, чёрт! У нас же до сих пор нет министерства здравоохранения! Я год об этом талдычу!

— Начальника департамента Министерства внутренних дел ты имел в виду?

— Да, — вздохнул Саша. — Именно его.

— Я лучше твоему отцу скажу.

— Ты уверен, что лучше? Когда это вниз спустится? Может лучше поедем к начальнику департамента? Я бы один съездил, но у тебя больше политический вес.

— Нехорошо через голову.

— Чёрт бы побрал вашу бюрократию! Ненавижу!

— Можно начать с благотворительных больниц, например, ведомства императрицы Марии.

— Ты гений! — восхитился Саша. — Частный бизнес всегда мобильнее государственного аппарата. С мама́ я поговорю.

— Здесь присутствует принц Пётр Ольденбургский, — добавил дядя Костя. — Попечитель Мариинской больницы.

С папенькой нимфетки Тины Саша был знаком очень шапочно: Ольденбургские регулярно пропадали за границей.

— Пойдёмте, герр Земмельвейс, — сказал дядя Костя. — Я представлю вас императору.

И увёл Венского доктора.

А Саша направился к принцу.

Пётр Ольденбургский выглядел типичным воякой, имел слегка закрученные кверху светлые усы и здорово смахивал на Николая Павловича, которому приходился племянником.

Был в генеральский мундир с эполетами.

Рядом с ним стояла его супруга Терезия, славившаяся язвительностью, саркастичностью и недобрым характером. Дело осложнялось тем, что Саша не понимал, как к ней обращаться. Он помнил, что она Терезия Вильгельмина, но совершенно не понимал, как её правильно величать по батюшке на русский манер. Более того он не был уверен: она «Императорское Высочество» или просто «Высочество». Не дай бог ошибиться!

Скорее всего, всё-таки «Императорское», потому что принц — племянник деда, а значит, «Императорское Высочество», а значит и супруга его высочество «Императорское».

Саша подошёл и поклонился принцу.

— Пётр Георгиевич, могу я просить вас уделить мне несколько минут для разговора?

И вежливо поклонился Терезии Вильгельмине.

— Ваше Императорское Высочество…

Судя по благосклонной улыбке известной фурии, не ошибся.

— Конечно, — кивнул принц.

И Саша начал горячо рассказывать о Земмельвесе, его методе и приезде в Россию, каждую минуту ожидая скептических замечаний принцессы Терезии.

Но она слушала благосклонно.

— Разрешите, я вам его представлю? — спросил Саша. — Дядя Костя только что представил его папа́.

— Хорошо, — кинул Пётр Георгиевич.

Саша увёл Земмельвейса у Дяди Кости с папа́ и представил Петру Георгиевичу и Терезии.

— Прошу меня простить, но мне надо вернуться к моей пациентке, — взмолился врач.

И светская публика его, наконец, отпустила.

— У меня есть ещё одна тема для разговора, Пётр Георгиевич, — сказал Саша. — Но это лучше наедине.

И почувствовал на себе острый взгляд принцессы Терезии.

— Да, возможно Её Императорскому Высочеству тоже будет интересно, — смирился Саша.

— Мы сейчас уезжаем, — сказал принц Ольденбургский, — поэтому не хочешь ли ты заехать к нам на чай?