— Только, если она будет объявлена правильно: «Людвиг ван Бетховен „К Элизе“».

— Но её нет среди произведений Бетховена, Ваше Императорское Высочество.

— Разве она не достойна его пера?

— Боле чем достойна! Если это действительно Бетховен, думаю, это одна из лучших его пьес! У меня есть идеи по аранжировке.

— Да? Супер!

— Только относительно соединения цвета и музыки я не вполне уверен, — задумчиво проговорил композитор. — Такие попытки были ещё в прошлом веке, но ничего не получилось.

— Технологии нужны, — сказал Саша. — Электрическое освещение. Мы тоже в этом году не сделаем. Не успеем. Как вам сама идея?

— Идея прекрасная. Думаю, будет очень красиво. Я наслышан о ваших удивительных изобретениях.

— Герр Штраус, а вы не хотите перейти в русское подданство? — поинтересовался Саша.

— Это очень неожиданный вопрос, — улыбнулся композитор.

— Понимаю, — сказал Саша. — У нас много недостатков. Холодно, бедно и несвободно. Зато душевно.

— У вас прекрасная страна! Я просто влюблён.

— Я бы мог попробовать выхлопотать для вас дворянство, — заметил Саша. — Я знаю, что на родине вы играли Марсельезу, но у нас эти феодальные представления, к сожалению, до сих пор играют не последнюю роль. Вы бы согласились стать русским дворянином?

Штраус задумался.

— Дворянство может дать только папа́, — вмешался Никса.

— Знаю, — кивнул Саша. — Если бы его мог дать ты, проблем бы было на порядок меньше. Папа́ я беру на себя.

— Наверное, да, — сказал Король вальсов, — только, если я смогу иногда возвращаться в родную Вену.

— Сейчас с этим просто, — заверил Саша. — Не то, что при дедушке. У меня к вам ещё один крайне нескромный вопрос. Если я лезу не в своё дело, можете меня обругать, я не обижусь.

— Что за вопрос? — спросил композитор.

— Ваша любовь к Ольге Смирнитской ещё жива?

— Да, — вздохнул гость, — моя любовь жива. Но её родители отказали мне прошлым летом.

— Знаю, — кивнул Саша. — Отвратительные ретрограды, оценивающие людей по их происхождению, а не по заслугам.

— Была ещё одна причина, — заметил Штраус. — Я болен… уместно ли мне говорить об этом?

— Разумеется, герр Штраус, — сказал Саша. — Что с вами?

— В марте прошлого года в «Шперле» должен был состояться бал-бенефис…

— «Шперле»? — переспросил Саша.

— «Шперль» — это бальный зал в пригороде Вены Леопольдштадте, — объяснил композитор, — там играл ещё мой отец.

— Вы превзойдёте своего отца, — заметил Саша. — И что случилось на балу?

— В том день должны были играть два оркестра: мой и моего брата Йозефа. Но я почувствовал себя дурно и не смог дирижировать. Ко мне срочно пригласили врача, а мой брат вынужден был взять на себя управление обоими оркестрами и впервые исполнил мой вальс, который я специально написал для бала.

— И что сказал врач? — спросил Саша.

— Сильное нервное перевозбуждение.

— Ну-у, — протянул Саша. — Кароси никто не отменял, конечно.

— Кароси? — переспросил Никса. — Этого слова я раньше от тебя не слышал. Что-то японское?

— Угадал. Смерть от переутомления на работе.

— Да, — кивнул Штраус, — я тогда много выступал.

— Отдыхать надо иногда, — резюмировал Саша. — И не забывать спать и обедать.

— Возможно, — проговорил гость. — Но летом прошлого года, уже в России, приступ повторился. Был бенефис-концерт в Павловске. И через день после него я не смог дирижировать. Врач осмотрел меня и сказал, что мне осталось жить в лучшем случае два года.

— И после этого вам отказали Смирнитские? — предположил Саша.

— Не сразу. Как только мне стало немного лучше, я попросил руки Ольги у её матери и получил недвусмысленный отказ, потому что родители Ольги не хотели, чтобы она так быстро осталась вдовой. Это было 18 июля.

— Местных эскулапов я бы всех выгнал в шею, — сказал Саша. — Ну, кроме, Пирогова. Герр Штраус! Вы всех нас переживёте! Какие-такие два года? Вы свои главные вещи ещё не написали. Где вальс «Голубой Дунай»? Где оперетта «Летучая мышь»? Вы это за два года написать собираетесь?

— Саша видит будущее, — пояснил Никса.

— Я наслышан, — кивнул композитор. — Вальс «Голубой Дунай»? Оперетта?

— Именно, — сказал Саша. — «Голубой Дунай» — лучший вальс всех времён и народов. «Летучая мышь» — лучшая оперетта всех времён и народов. Я видел в будущем золотой памятник, который венцы поставят вам в Штадтпарке. Но точно не через два года. Придётся немного подождать.

— Золотой памятник? — переспросил Штраус.

— Я не вполне уверен, что он полностью золотой, — признался Саша. — Возможно, позолоченный. Но смотрится красиво. Вы стоите, держите скрипку и ведёте по ней смычком. А над вами белая арка с барельефами танцующих пар.

— И когда его поставят?

— Он начала следующего века, кажется, — вспомнил Саша.

— То есть не два года, а сорок лет? — переспросил музыкант.

— Где-то так, — усмехнулся Саша. — За точные цифры не ручаюсь. Хотите я попрошу Пирогова вас посмотреть? Он человек компетентный.

— Не надо, — задумчиво проговорил гость, — я вам верю. Но есть ещё одно препятствие. Несколько месяцев назад я узнал, что Ольга невеста, она помолвлена.

— С кем? — поинтересовался Саша.

— Не знаю, — композитор пожал плечами с показным равнодушием. — Ещё осенью она собиралась встретиться с Антоном Рубинштейном.

— Вы зря ревнуете, — усмехнулся Саша. — Если уж эти чопорные Смирнитские отказали вам, в то, что они согласились принять в семью крещёного еврея, я не поверю никогда.

— Может быть, кто-то другой? — предположил Никса.

— У девицы надо спросить, — сказал Саша. — По своей ли воле?

Вечером, пока Штраус дирижировал очередным концертом в Павловске, Саша писал письмо Ольге Смирнитской.

'Любезнейшая Ольга Васильевна!

Сегодня я имел счастье познакомиться с великим Иоганном Штраусом.

Вы, наверное, слышали, что я немного вижу будущее. Я заглянул в его.

Впереди у него несколько десятилетий, а не два года, как ему сказали невежественные лекари и думал он сам. Надеюсь, я его ободрил.

Свои главные произведения он ещё не написал, и они переживут его по крайней мере на столетие. Я видел в будущем золотой памятник, который ему поставят в Вене. Это произойдёт примерно в начале грядущего двадцатого века.

Он сказал, что до сих пор любит вас.

А вы?

Правда ли, что вы помолвлены?

По любви ли это? Или «для бедной Тани все были жребии равны»?

Ваш вел. кн. Александр Александрович'.

Вернувшись ночью после концерта Иоганн Штраус тоже сел за письмо.

'Мой возлюбленный ангел Ольга!

Сегодня (точнее вчера) я был приглашён к юному великому князю Александру Александровичу, который слывёт гением и ясновидящим. Он предсказал мне будущее.

По его словам, впереди у меня долгая жизнь и великая слава.

Он спросил люблю ли я тебя до сих пор.

Как же я могу не любить тебя, Ангел Ольга? Я всегда буду любить тебя, несмотря на твою неверность.

Для тебя одной я был рождён.

Я буду теперь писать тебе каждый день, преследовать тебя после концерта до дома, каждый день по двадцать раз проходить под твоими окнами и посвящать тебе музыку, что будут публично подтверждать афиши.

Я храню твой драгоценный подарок — прядь твоих великолепных волос. Целовать их — моё постоянное занятие. Днём и ночью твои прекрасные волосы из-за моих горячих поцелуев подвергаются нападению.

Я привожу их в ужаснейший беспорядок, стараюсь потом разгладить и целую снова и снова.

Твой очаровательный портрет и сейчас со мной.

Великий князь дал мне надежду и сказал, что попытается выхлопотать для меня дворянство, так что и это препятствие на пути нашей любви растворится, как облака после грозы под лучами солнца.

Но осталось ли хоть толика любви в твоём сердце, чертёнок-Ольга?

Или ты совсем забыла твоего несчастного Жана?