— Нет.

— Хорошо. Двигайся.

Она жестом показывает мне выйти из ванной перед ней, затем следует за мной на безопасном расстоянии.

К тому времени, как мы добираемся до гостиной, из-за холода от кондиционера, я покрыт крошечными пупырышками. Мое тело напрягается от холода, особенно после нескольких дней жарки в душной хижине.

— Садись, — говорит она, кивая в сторону дивана.

Не сводя с меня бдительного взгляда, она бросает медицинские принадлежности на кофейный столик и пятится к моему чемодану. Она достает пару чистых боксерских трусов и бросает их мне. Я прижимаю их к груди.

— Пока надень это. Я хочу осмотреть несколько твоих повреждений, прежде чем ты оденешься.

Я сглатываю и подчиняюсь, позволяя полотенцу упасть, как только я встаю.

Теперь, когда мы закончили манипулятивные игры, мне приятно опуститься на диван без груза лжи, давящей на меня. Есть новая свобода в том, чтобы позволить своему разуму и телу делать то, что они хотят, вместо того, что они должны.

Она садится на кофейный столик передо мной, колеблясь всего секунду, прежде чем наклонить мое лицо, чтобы осмотреть каждую сторону.

— Идиоты, — бормочет она. — Не знаю, о чем думала мама Эйч, оставляя их с тобой наедине.

— Если вы собираетесь вывести свою операцию на новый уровень, вам следует инвестировать в обучение вашей команды ведению допросов, — говорю я.

Она хмурится и опускает руку, чтобы перебрать припасы рядом с собой.

— Это не смешно.

— Я не пытаюсь быть смешным.

Ее взгляд возвращается ко мне.

— Полагаю, как солдат картеля, ты эксперт?

Я пожимаю плечами.

— Думаешь, это был первый раз, когда меня заковали в цепи и пытали? На данный момент еще более странно, когда это не так.

Она вздрагивает, и, возможно, я сожалею о своем признании.

— Это действительно не смешно.

— Правда редко бывает такой.

Что-то пробегает по ее лицу, когда она наносит мазь на ватный тампон.

— Я видела твои шрамы, — говорит она наконец. — Они от них?

— Немного.

— А остальное?

— Ты знаешь, как деревья определяют время по своим кольцам? Думаю, мои шрамы — это мои кольца. Прочитай их, и ты узнаешь мою историю.

— Как брызги крови?

Мои глаза встречаются с ее.

— Ты видела эту запись в моем дневнике.

— Это была самая отвратительная и в то же время прекрасная вещь, которую я когда-либо читала. Истории, рассказываемые кровью?

— Вот почему эта история нуждается в интерпретации.

— Ты кого-нибудь убил, Джона? — спрашивает Джулия.

Это имя ударяет меня в живот. У меня перехватывает дыхание. Я не уверен, что когда-нибудь привыкну слышать его снова. Мне следовало солгать. Было бы это ложью? Кто такой Джона? В каком-то смысле он — ложь, а не все остальные, кем я стал.

— Да, — говорю я, встречаясь с ней взглядом. Ее глаза расширяются, затем смягчаются, когда я добавляю: — Но не своей рукой.

— Этот человек умер, потому что хотел помочь тебе?

Я качаю головой.

— Никто никогда не знал, что мне нужна помощь, пока не стало слишком поздно.

— Кроме дедушки?

Я опускаю взгляд и делаю ровный вдох.

— Да. Кроме него.

— Но он не знает, что тебя втянули обратно.

— Нет. Когда они позвонили, чтобы сказать, что нашли нас, и предъявили мне ультиматум, я сказал ему, что меня приняли в университет. Он умирал, угасал от многолетнего напряжения и отсутствия ухода в результате пребывания в бегах. Он мог умереть, если бы ему не оказали помощь.

Я крепко зажмуриваю глаза. Тепло давит на тыльную сторону моих век, вместе с воспоминаниями, от которых я никогда не избавлюсь, независимо от того, как далеко я убегу или сколько очищающих укусов я получу под обжигающим душем.

— Шоу... — Шепчет Джулия.

Я не поправляю ее. Я — Шоу. И Роман. И Эверетт. И все остальные имена, которые я взял за эти годы.

Ее мягкая рука скользит по моей щеке, безмолвно умоляя меня посмотреть на нее.

— И ты вернулся, — заканчивает она за меня.

Я киваю и снова сталкиваюсь с ее сочувствием.

— Мне пришлось.

Слезы блестят в ее глазах, когда она нежно гладит большим пальцем мою поврежденную щеку.

Я не знаю, как она может верить мне после всей этой лжи, но, возможно, именно поэтому она мне верит. Наши души видели правду друг в друге с самого начала. Они знали то, чего не знали наши мозги, и теперь кричат, чтобы их услышали.

— Шоу, ты любишь меня?

— Больше всего на свете.

— Ты занимался со мной сексом потому, что был вынужден, или потому, что хотел этого?

— Я занимался с тобой сексом, потому что не знал, как устоять перед единственным прекрасным чувством, которое я когда-либо испытывал.

Из нее вырывается рыдание, когда она наклоняется и обнимает меня.

Я притягиваю ее ближе и зарываюсь лицом в ее волосы. Запах цитрусовых переполняет меня, пока я держусь. Больно снова погружаться в иллюзию счастья. Прикосновение к ней — это жизнь и смерть одновременно.

— Что мы собираемся делать? — шепчет она.

Я не могу говорить о завтрашнем дне, но сейчас есть только одно.

Я отстраняюсь и притягиваю ее губы к своим.

Она сдается с тихим вздохом, и я погружаюсь сильнее. Так приятно снова быть с ней, вкусить сладость любви вместо боли.

Я запускаю пальцы в ее волосы, прижимая ее к себе, пока наши губы и языки борются за остатки надежды.

Мы закончим трагедией. Это предопределено — Роман и Джулия, — но я никогда не жил ради конца. У меня никогда не было будущего, за которым можно было бы гоняться. Моя жизнь — это настоящее, и прямо сейчас настоящее — это единственное, чего я хочу.

Отдаленная боль кричит из каждой части моего тела. Каждое движение моего истерзанного тела — это агония и экстаз, но только одно владеет мной в этот момент — одна женщина — и я готов отдать ей все.

Она отстраняется с гримасой, и я морщусь, увидев кровь у нее на губах.

Моя кровь.

— Джулия... — Я двигаюсь, чтобы вытереть это, но она опережает меня. Ее пальцы осторожно скользят по пятну. Она смотрит на свои пальцы, прежде чем высунуть язык и провести им по губам.

Ее взгляд возвращается к моему лицу, и жар сменяется печалью и состраданием.

Она снова придвигается ближе, но вместо поцелуя ее ладонь нежно касается моей поврежденной щеки. Кажется, ее взгляд пробегает по каждой из моих ран, затем спускается вниз по груди, где задерживается на шраме от Нового Орлеана.

— Проведи со мной ночь, — мягко говорит она. — Не ради секса. Я хочу все эти истории. Чтобы у меня была одна настоящая ночь. Позволь мне показать тебе, как я интерпретирую эти пятна крови.

Мое сердце колотится в груди. Я хочу этого. Больше всего на свете. Но это такая же фантазия, как и все остальное.

— Ты уже это сделала, — говорю я. — Каждый момент с тобой был настоящим, Джулия. Каждый гребаный момент.

Ее глаза затуманиваются, и она наклоняется для нежного поцелуя. Ее руки обвиваются вокруг меня, и мы держимся несколько мучительных мгновений.

— Останься со мной, Джона, — шепчет она. — Всего на одну ночь, прежде чем завтра все полетит к чертям.

Мои легкие сжимаются. Тоска, какой я никогда не испытывал, сотрясает меня.

— Я не могу. Я хочу, но не могу.

Расставаться с ней физически больно, но у меня нет выбора. Несмотря на ее слова, есть только одна интерпретация этой истории. У нее один конец. На это ушли годы, но я, наконец, начинаю принимать правду.

Я беру наручники с кофейного столика и протягиваю их ей.

— Дай мне одеться, а потом мы закончим с этим.

Выражение ее лица меняется, когда приходит осознание.

— Нет, Джона. Я тебя не удерживаю. Я доверяю тебе.

Я качаю головой.

— Дело не в доверии.

Под скептическим взглядом Джулии я поднимаюсь с дивана и направляюсь к своему чемодану. Натянув шорты и футболку, направляюсь к входной двери.

— Куда ты идешь? — спрашивает она, глядя на меня.