На этих его словах я резко развернулся. Мои глаза пылали, а грудь ходила ходуном от нахлынувших эмоций. Его слова, такие простые и такие глубокие, как будто пронзили меня насквозь.

Они коснулись самых потаенных уголков моей души, пробудив то, что я так старательно пытался похоронить.

Я хотел ее. Хотел видеть ее рядом, чувствовать ее тепло, просыпаться с ней каждое утро. Хотел детей. Но страх, гордость, прошлое – всё это стояло между нами, словно непроходимая стена.

— Думаешь, у меня есть шанс? — выдавил я из себя, пытаясь показать, что я выше этой ситуации, что ее слова меня не трогают. Но разве от глаз Захария что-то скроешь? Он видел меня насквозь.

— Шанс есть всегда, ответил он спокойно, его взгляд был полон понимания.

— Главное только понять, что ты хочешь на самом деле. Мэди она создана для тебя, Хьюго. Я не просто так это говорю. Твоя она. Твоей была, твоей и осталась. Тебе предначертана. Ты и так уже наделал дел, а теперь пора исправляться.

Он сделал паузу, давая мне время осознать сказанное.

— Она места себе не находила, когда уезжала от тебя. Когда тебя не увидела. Когда поняла, что больше не увидит. А что я мог сделать? Ничего. Только подать плечо, чтобы выплакалась она. Захарий посмотрел на меня пристально.

— А если обида есть на нее за то, что сына скрыла не смей. Не смей обижаться. Нельзя. Она выносила его, хотя могла с легкостью избавиться от него. Разве это не доказательство?

Я сглотнул, слушая его слова. Они словно удары молота били по мне, сжигая все мои внутренние барьеры, оставляя лишь пепел от них. Его слова проникали глубоко, задевая самые болезненные струны моей души.

Я вспомнил ее слезы, ее боль, ее страх. И понял, что он прав. Я не имел права обижаться. Не имел права требовать. Я должен был бороться за нее, за нас.

Я зажмурился, ощущая, как всё внутри меня кипит и горит. Внезапное чувство, пробудившееся из недр моей души, спрятанное так далеко, сейчас рвалось наружу.

Оно буквально заполняло меня, заставляя чувствовать его так сильно, так отчётливо. Мой волк внутри взвыл, затрещал, устремив взгляд на Захария, который явно почувствовал этот внутренний бунт.

— Наша связь, я не мог подобрать слов, пытаясь выразить то, что творилось со мной.

Захарий добродушно улыбнулся мне, словно видел всё насквозь.

— Есть вещи и сильнее истинной связи, мягко произнес он.

— Я вижу это и в тебе, Хьюго. Есть сила, которая неподвластна ничему, которая сильнее всех на свете. Именно она и свела вас, а не ваша связь.

Признайся себе, что еще в самом начале тебе приглянулась Мэдисон. Ведь сердце не обманешь. Ты относишься к ней иначе.

Признайся себе в том, что любишь её. Что полюбил. Еще тогда, когда ваша связь только зарождалась, ты полюбил ее со временем, как и полагается.

Его слова пронзили меня. Я ощутил, как падают последние стены, которые я так тщательно возводил вокруг своего сердца.

Любовь. Это слово, которое я так боялся произносить, но которое зааполнило меня всего. Да, это была она.

Та самая, всепоглощающая, которая заставляла меня страдать и одновременно жить. Я любил ее. Любил всем сердцем, всей душой, всем своим волчьим естеством. Сжал кулаки, ведь не думал, что способен на такое, а теперь ощущаю, что правда.

Я полюбил её ещё тогда, но не смог признаться в этом себе, не смог принять то, что было так очевидно.

Я сжал кулаки, пытаясь переварить всю информацию, которую обрушил на меня Захарий. И в то же время, я не мог отделаться от мысли, что именно тогда, в самом начале, у нас всё было по любви.

Что да, я любил её. Именно любил. Я сглотнул, ощущая, как сердце забилось сильнее, словно пытаясь вырваться из груди.

— Увидимся вечером, Хьюго. Тебе есть о чем подумать, да и вижу я, что ты уже всё для себя решил, сказал Захарий, похлопав меня по плечу.

Он оставил меня одного в моих раздумьях, и я почувствовал, как на меня накатывает новая волна эмоций.

Я закрыл глаза, шумно выдохнув. Я схожу с ума от того, что творится внутри меня. Я не забыл о ней. Весь этот год я вспоминал ее. Весь этот год я тосковал по ней. По ее улыбке, по ее голосу, по ее глазам.

— Мышонок, произнес я вслух, выругавшись, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Хочу ли я ее? Да, безоговорочно. Хочу видеть рядом с собой. Хочу, чтобы она была моей. Хочу, чтобы была всегда около меня.

Черт возьми, я просто хочу, чтобы она смотрела на меня так же, как и тогда. В нашу последнюю ночь, когда мы стали близки. Когда она открылась мне.

Когда стала моей. Это было нечто большее, чем просто связь. Это была любовь. И я готов был сражаться за нее, за нас, за наше будущее.

Но вопрос в том, примет ли она теперь меня, когда между нами столько всего. Когда я так сильно обидел ее, когда накинулся на нее в гневе?

От этой мысли злость на самого себя захлестнула меня с новой силой. Как я мог позволить себе что-то сказать в ее сторону?

Это же моя Мышка, моя скромная, невинная девочка, которая доверилась в этом мире только мне, открылась мне, черт возьми! А я ударил ее сильнее всех на свете. Я. А никто другой.

Она ожидала от кого угодно этот удар, но получила его от меня.

Я сглотнул, ударив кулаком в стену несколько раз, чувствуя, как боль физическая заглушает боль душевную.

Что делать, когда между нами такие преграды? Любит ли она меня? Эта мысль заставила меня усмехнуться, но усмешка была горькой.

Я дотронулся до ее кулона, который был у меня. Холодный металл под пальцами, пытаясь успокоиться.

"Мышонок, Мэди," – шептал я, обращаясь к пустоте, а сам смотрел на дверь, ведущую в ее комнату.

Я держался из последних сил, чтобы не броситься к ней. Ведь теперь будет еще сложнее, когда я наконец понял, что хочу ее. Что, черт возьми, люблю ее.

Что хочу быть только с ней, не с кем другим, а именно с ней. И эта мысль, такая желанная и такая пугающая, сжигала меня изнутри.

Сегодня я хотел, чтобы она была со мной. Чтобы видела, как волки будут встречать нашего сына. Но она права. Пока мы никто друг другу. Связи у нас нет, она не моя жена… — я сглотнул, прогоняя эти мысли.

Показ наследника — это священная традиция волков. Стая должна видеть того, кто в будущем займет место отца, кто поведет их за собой, кто станет их Альфой.

Волки чтят это правило, трепетно относятся к нему, поэтому все мечтают о сыновьях. Ведь именно они, продолжая род, будут править этими землями, неся ответственность за стаю.

Но, даже если бы у меня родилась дочь — я сглотнул, ощущая, как эти мысли пронизывают меня насквозь. Я бы ни за что от нее не отказался.

Никогда. Ведь она — дитя любимой женщины. Моей женщины. И это было бы для меня самым важным. Любовь к матери, как эхо, отдается в сердце ребенка, делая его особенным, делая его частью меня, моего рода. И я готов был любить и оберегать каждого ребенка, рожденного от нее, будь то сын или дочь, всем своим существом.

Поэтому будет правильно, если она останется в своих покоях. Но я не хочу этого. Она будет совершенно одна здесь, когда все веселье будет кипеть внизу.

Я опустился на кровать, зарывшись руками в свои волосы. Вернуть. Мне нужно вернуть ее. Чтобы она смотрела на меня так же, как раньше.

Ведь сейчас я вижу обиду в ее глазах. Вижу страх. Но между нами целый год. И моя обида всё равно не ушла, хотя и стала незначительной. Хочется узнать, почему она скрыла сына. Почему. Если любила, почему она это сделала?

Все говорили: "Не рушь". Но я был слепцом, который думал иначе, который решил, что прав. Хотя не был правым. Сам разрушил всё, что было между нами.

Стоило тогда прогнуться под волной чувств, и она была бы уже моей женой.

Я закрыл глаза, откидываясь на кровать. Горечь от упущенной возможности, от собственной глупости, разливалась по венам.