С момента, как я привез их сюда, в моей груди поселилось такое давно забытое спокойствие. Вот чего мне так не хватало.

Это спокойствие, я понял, было следствием его присутствия, его тепла. Тяжесть, которая давила на мою грудь всё это время, словно камень, теперь исчезла.

Вот что грызло меня все эти долгие месяцы. Это осознание накатило необузданной волной, сметая всё на своем пути. Волки чувствуют своих детей. Сразу. С момента рождения.

И тогда, в тот самый день, я почувствовал его. Этот мощный, необузданный всплеск волчонка, только что появившегося на свет. Я зажмурился, вспоминая это ощущение.

Тогда я был сам не свой, не находил себе места, маялся, не спал всю ночь. А оказывается в это время появился мой сын, наш сын.

На лице сама собой расцвела улыбка, но она тут же испарилась, сменившись горечью. Ведь я мог не узнать. Мышка, она бы никогда не сказала. Она ясно дала это понять.

Эта мысль ударила наотмашь, раздирая меня изнутри. Злость, яростная, жгучая злость, поднималась из самых глубин моей сущности. Неужели она так хотела лишить меня этого?

Это несправедливо. Это неправильно. Мой собственный сын и я мог бы никогда не узнать о его существовании.

Добравшись до покоев, я распахнул дверь без стука.

Я замер на пороге.

Мэди лежала на кровати, спиной ко мне, тихая и безмятежная. Ком в горле мешал дышать, но я, преодолевая внутреннее сопротивление, шагнул внутрь.

Служанки уже докладывали, что она действительно спала целый день.

Несмотря на ярость, пожирающую меня изнутри, я не мог оторвать взгляда от неё.

Будто невидимая сила приковывала меня к ней. И еще сильнее, чем злость, меня захлестывало другое чувство, над которым я совершенно не властен.

Целый год прошел с тех пор, как я видел её в последний раз.

Год без её прекрасных глаз, без её нежной улыбки.

Год без её голоса, который, казалось, въелся в мою душу настолько, что без него я просто не мог существовать.

Я отмахнулся от этих мыслей, пытаясь унять бурю внутри. Всё в прошлом. Ничего другого я не должен был чувствовать. Нас связывал только сын. Только он.

Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, я продолжал стоять, парализованный этим непонятным, но таким сильным влечением.

Мышонок резко вскочила, невинно протирая глаза. Она вздохнула, сжимая ладони, и посмотрела на меня.

В её взгляде читались грусть и беспокойство, но я постарался сделать вид, что не замечаю этого, наклонив голову. Сейчас мои чувства были неуместны.

— Смотрю, ты совсем не беспокоилась о сыне, произнес я, и она сглотнула, нервно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

— А есть причины для беспокойства? спросила она, и я невольно усмехнулся, глядя на неё.

— Ты ушла без моего разрешения, добавил я, и мой голос стал серьёзным и холодным, как лед.

Мышонок опустила глаза в пол, словно не в силах выдержать моего взгляда.

— Ты, наверное, был только рад этому. Я не помешала твоей трапезе, её слова прозвучали как укол, одновременно удивив и разозлив меня.

— Где Ник будет спать? — перевел я тему, пытаясь как можно скорее уйти отсюда, пока еще сохранял самообладание.

Внутри меня бушевала буря, и я чувствовал, что что-то неконтролируемое происходит между нами. Я смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд, и это меня раздражало.

Но одновременно с этим меня раздирал дикий интерес: как она поведет себя рядом со мной? Что скажет? Ведь только она смела перечить мне, только её непослушание я почему-то мог терпеть, хотя не должен был.

— Со мной на кровати, — прошептала она.

Мой взгляд скользнул к кровати.

— Он со мной спал всегда, — продолжила она.

— Я ночью встаю его кормить, менять его простынь.

Я сглотнул. И тут же в голове мелькнула внезапная, неожиданная мысль, от которой я сам вздрогнул.

Хотелось бы на это посмотреть.

Я зажмурился, оскалившись. Ярость бурлила во мне, но я пытался держать её под контролем, сосредоточившись на сыне.

— Завтра будет кроватка для него, мой голос прозвучал низко.

— Я не потерплю, чтобы у моего сына не было своего спального места. Говори, что ещё нужно для него, потребовал я, чувствуя, как напряжены мои челюсти.

Мышонок вздрогнула, её руки обняли плечи, словно пытаясь защитить себя от моей злости. Я видел, как она избегает моего взгляда, как будто каждый мой взгляд обжигает её.

— Ещё простыней, одежды теперь нужно потеплее, всё-таки холодает, её голос был тихим и хриплым, словно она говорила через силу.

Я заметил, как она дрожит, как обнимает себя за озябшие плечи. Образ её слабости, её уязвимости зацепил что-то внутри меня, но я гнал эти мысли прочь.

— Всё будет завтра, твёрдо сказал я, пытаясь придать своему голосу ещё больше решимости.

— Если на этом всё, можешь идти, с этими словами она подошла ко мне, выхватывая Ника. Но как только её глаза встретились с моими, она замерла.

Я видел, что она плачет. Её глаза были красными, и слезы медленно стекали по щекам. Неужели мои слова так сильно задели её? Неужели она настолько близко приняла их к сердцу?

Это зрелище одновременно и злило, и что-то ещё. Что-то, что я не мог или не хотел распознать.

— Выгоняешь меня из покоев моего замка? — прорычал я, инстинктивно преграждая ей путь.

Мышонок упрямо вскинула голову, но я видел, как под внешней решимостью она дрожит от волнения.

Её взгляд, полный смеси вызова и страха, заставил меня почувствовать странное, незнакомое колебание.

— В этих покоях живу я, значит, они мои! — я оскалился, не ожидая от неё такого дерзкого ответа. Это было неожиданно, и в то же время волнующе.

— У тебя есть свои. Распоряжайся ими.

— Думаешь, я своего сына поселю подальше от себя? усмехнулся я, чувствуя, как адреналин пульсирует в жилах.

Я прошёл мимо неё, направляясь к потайной двери, которая скрывала мою комнату. Открыв её, я развернулся, чтобы продемонстрировать ей её.

Мышонок прижимала Ника к себе, словно защищая от чего-то, и её глаза, полные удивления, устремились на открывшиеся двери.

— Удивлена, мышонок? Хрипло прошептал я,видя как её тело вздрогнуло от привычного прозвища.

Я наблюдал, как она поджимает губы, как её растерянные глаза лихорадочно пробегаются по пространству, открывшемуся за дверями. В них отражалось её смятение, её растерянность.

— Эти покои, я указал на просторные, богато обставленные комнаты, — мои.

А эти, — обвёл руками её скромную, но уютную комнату, — всего лишь небольшая пристройка к ним, которую я сделал для удобства.

Мои глаза сверкнули от торжества.

— Теперь ты понимаешь, где ты находишься? — спросил я с вызовом, ожидая её реакции.

Она сглотнула, её пальцы ещё крепче сжали сына. Затем, медленно, она закрыла глаза, словно пытаясь впитать эту информацию, переварить её.

Я чувствовал её внутреннюю борьбу, её растерянность. Её плечи, до этого напряжённые, слегка поникли.

Эта сцена, её уязвимость, одновременно раздражала и тревожила.

— Поэтому ты и живёшь в моих покоях, мой голос звучал низко и властно, отчасти заглушая внутренний хаос.

— Я просто дал тебе отдельное помещение, чтобы было комфортно. Но не думай, что это меня остановит. К сыну я буду заходить, когда захочу и в какое время захочу. Тебе остаётся лишь смириться с этим. Здесь все принадлежит мне.

— Ты просто невыносим! — услышал я её тихий, но пронзительный шёпот. В её голосе звучала смесь отчаяния и непокорности, которая одновременно и раздражала, и манила.