Перед внутренним взором пронеслись все эти годы. Пустой холодильник в съёмной квартире. Пьяный отец, валяющийся на полу. Коллекторы, угрожающие по телефону. Страх, одиночество, бесконечная усталость. И тишина. Гробовая тишина от той, кто должна была быть рядом. А сейчас ей подавай «Сашеньку»!

— Мама, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я не могу разглашать график босса. Это конфиденциальная информация.

— Да ладно тебе, — голос матери стал настойчивее, в нём слышались истеричные нотки, плавно перераставшие в ноты. — Это же для меня, для родной матери! Я бы на твоём месте...

— Ты не была на моём месте, — перебила Агата, и в голосе её вдруг зазвенела сталь. — Никогда. Ты ушла, когда мне было восемнадцать, и не интересовалась мной шесть лет. А теперь звонишь, потому что тебе что-то нужно от моего начальника. Извини, мама. Я не могу тебе помочь.

В трубке повисла тишина. Потом мать выдохнула — резко, зло:

— Ну знаешь...

— До свидания, мама.

Агата сбросила вызов и уставилась в темноту за окном.

Телефон снова завибрировал. Тот же номер.

Она выключила звук, положила аппарат экраном вниз и подошла к окну.

За стеклом падал снег — крупными хлопьями, красиво, как в кино. Где-то вдалеке сверкали огни ночного города. Скоро Новый год. Скоро всё изменится.

Или уже изменилось?

— Вот и всё, — прошептала Агата одними губами. — Здравствуй, прошлое.

POV Агата

Неделя после звонка матери превратилась в испытание, которого Агата никак не ожидала.

Сначала сообщения приходили редко — одно-два в день. Мать писала то ласково: «Доченька, я понимаю, ты обижена, но давай поговорим как взрослые люди», то с нажимом: «Ты обязана мне помочь, я твоя мать». Агата читала, кривилась и удаляла, не отвечая.

Но к середине недели поток усилился. Телефон вибрировал каждые полчаса: пропущенные вызовы, сообщения в мессенджерах, даже голосовые. Елена не стеснялась в выражениях — когда ласковые уговоры не работали, в ход шли упрёки, обвинения в чёрствости, напоминания о том, «сколько я в тебя вложила».

Агата молчала. Она выключала звук на работе, но в метро, вечером дома, украдкой просматривала эти послания и чувствовала, как внутри закипает глухая злоба. Шесть лет тишины — и теперь такая активность? Не потому ли, что у матери появился интерес?

К пятнице она уже почти привыкла игнорировать вибрацию телефона. Но в обед пришло сообщение, от которого похолодело внутри:

«Завтра я приду к тебе на работу. Мы поговорим при всех, если ты не хочешь по-хорошему».

Агата смотрела на экран и видела перед собой мать — красивую, ухоженную, с холодными глазами и ядовитой улыбкой. Она умела устраивать сцены. Агата помнила, как в детстве мать могла закатить истерику в магазине, если ей отказывали в примерке, так как нет ее размера, как уничтожала продавщиц взглядом и голосом. Что она устроит в холле «Вертикали»? Какой скандал?

Страх ледяной змеёй прополз по позвоночнику. Агата представила: мать прорывается через охрану, кричит, обвиняет её в чёрствости, привлекает внимание всех — сотрудников, посетителей, может быть, даже Волина. А Александр Сергеевич терпеть не может публичных драм, в принципе, как и любой мужчина.

Она сидела за своим столом и сжимала телефон так, что костяшки побелели. Решение пришло само собой: надо сказать ему. За тот месяц, что прошел с момента откровенного разговора их отношения, конечно, трудно было назвать дружескими, но приятельскими вполне, к тому же он сам сказал ей, что если будут проблемы — она должна немедленно сообщать ему.

Начальник был в кабинете, она слышала его голос — он разговаривал по телефону с кем-то из акционеров. Агата дождалась, когда разговор закончится, и набрала внутренний номер.

— Александр Сергеевич, можно зайти на минуту?

— Заходите, — ответил он коротко.

Она вошла, прикрыла дверь и остановилась у стола. Волин поднял на неё глаза, и, видимо, что-то в её лице заставило его отложить ручку.

— Что случилось?

Агата глубоко вздохнула. Рассказывать о матери было стыдно, но молчать — опасно.

— Моя мать, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Та, которая ушла шесть лет назад. Она объявилась неделю назад. Пишет, звонит, требует, чтобы я раскрыла ей ваш график, так как ей, видимо, нужно ваше внимание, — о деньгах Агата тактично промолчала, но Волин был не дурак, сам понял, что между строк прозвучало. — А сегодня прислала сообщение, что придёт завтра на работу.

Волин слушал внимательно, не перебивая.

— Я боюсь, — призналась Агата. — Она умеет устраивать скандалы. Если она прорвётся в холл, начнёт кричать, это...

— Не прорвётся, — перебил Волин спокойно. — У нас хорошая охрана. Начальника службы безопасности я сразу сменил на своего, как купил этот холдинг. Я распоряжусь.

Агата выдохнула, но облегчение не пришло.

— У вас есть её фото? — спросил Волин. — Чтобы охрана знала, кого не пускать.

— Да, минуту — Агата выскочила в приемную, достала коробку с мелочевкой, в которой по счастливой случайности хранила фото матери — мать на каком-то светском мероприятии, холёная, в вечернем платье. — Вот.

Волин взял снимок, посмотрел, кивнул.

— Я заберу и передам Коршунову. Можете не волноваться.

— Спасибо, — выдохнула Агата.

Она уже собралась уходить, когда Волин добавил:

— Если будут ещё проблемы — сразу говорите.

Агата обернулась, встретила его взгляд и вдруг почувствовала что-то тёплое в груди. Он не просто обещал защиту — он реально заботился.

— Спасибо, — повторила она тише.

Выйдя из кабинета, Агата прислонилась к стене и позволила себе минуту слабости. Закрыла глаза, глубоко вздохнула. Странное чувство — когда знаешь, что за твоей спиной есть кто-то, кто прикроет.

Остаток дня пролетел в делах. Агата разбирала документы, отвечала на звонки, готовила материалы для завтрашних встреч. Рутина успокаивала.

Ближе к пяти ей нужно было отнести бумаги на подпись Петрову. Она спустилась на тридцать первый этаж, прошла в приёмную зама. Секретарь сообщил, что Степан Георгиевич свободен.

Петров сидел за столом и что-то сосредоточенно изучал в мониторе. Увидев Агату, он отвлёкся и даже улыбнулся — не официально, а по-человечески.

— Агата! Проходите. Что там у вас?

Она положила папку с документами, объяснила, что нужно подписать. Петров кивнул, пробежал глазами бумаги, поставил подпись и вдруг сказал:

— Знаете, я рад, что вы тогда упали в холле.

Агата удивлённо подняла брови.

— Честно, — продолжил Петров. — Я столько этих «помощниц» перевидал — глазки строят не только Волину, но и всему высшему руководству, а работать не умеют, да и не хотят. А вы... Вы работаете. И Александр Сергеевич о вас очень высокого мнения. Говорит, лучший сотрудник за последние годы.

Агата почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Спасибо, Степан Георгиевич. Я просто стараюсь.

— Старайтесь дальше, — улыбнулся Петров. — И знайте: если что — я тоже всегда готов подстраховать. Вы теперь своя.

Агата вышла из приёмной с лёгким сердцем. Своя. Она впервые за год чувствовала, что стала частью чего-то большого, важного. И это согревало.

День подходил к концу. Агата собрала сумку, накинула пальто — новое, купленное на вторую зарплату, тёплое и красивое — и вышла из офиса.

На улице моросил мелкий снег, фонари светили мягко, празднично. Агата застегнула пуговицы, достала телефон, чтобы вызвать такси — после вечернего разговора с матерью ехать в метро не хотелось.

И вдруг замерла.

У входа, прямо под фонарём, стояла она.

Елена Вершинская. В дорогой шубе, с идеальной укладкой, ярко накрашенными губами и букетом роз в руках. Она улыбалась — той самой улыбкой, которую Агата помнила с детства: сладкой, ласковой и абсолютно фальшивой, как теперь стало ясно.

— Доченька! — воскликнула мать, делая шаг навстречу. — Наконец-то! Я так соскучилась!