Завтра утром первое, что я сделаю — попрошу у психолога список вакансий для бывших пациентов. Здесь помогают с реабилитацией, с трудоустройством. Значит, и мне помогут.

Я снова смотрю на фотографию, провожу пальцем по экрану, будто могу дотронуться до неё.

— Прости меня, дочка, — шепчу я. — Я всё исправлю. Обещаю.

Дверь открывается, и входит та же медсестра. В руках у неё планшет.

— Сергей, — говорит она мягко. — К вам на завтра записана посетительница. Девушка. Мы уточняем, удобно ли вам будет в четыре часа дня?

Я замираю. Сердце пропускает удар.

— Девушка? — переспрашиваю я. — Какая?

— Агата, — медсестра сверяется с записью. — Ваша дочь.

Я смотрю на неё, и впервые за долгие годы чувствую, как к горлу подступают не спазмы отвращения к себе, а настоящие слёзы — благодарности и надежды.

Она приедет. Моя девочка приедет. Мы не виделись месяц, с тех пор как я оказался в клинике, здесь в первый месяц действует запрет на связь с внешним миром, чтобы не было желания сорваться. Мне только пару дней назад отдали телефон, но я все не решался набрать дочери — стыдно за свое поведение в прошлом.

— Да, — говорю я, и голос срывается. — Да, конечно. Я буду ждать.

Медсестра улыбается и выходит, а я остаюсь один. За окном падает снег, белый, чистый, как этот новый лист моей жизни.

Завтра я увижу Агату. Завтра я скажу ей всё, что не мог сказать шесть лет.

Завтра всё начнётся заново.

POV Агата

Месяц после того знаменательного разговора пролетел как один день.

Агата поймала себя на этой мысли в одно серое декабрьское утро, когда вошла в приёмную и вдруг осознала: она больше не вздрагивает от звонка внутреннего телефона, не боится заглянуть в глаза Волину, не ждёт подвоха от коллег. Страх ушёл, растворился в ежедневной рутине, оставив вместо себя что-то похожее на уверенность.

Работы было много. Волин не давал спуску — подкидывал задачи одну сложнее другой, и Агата с удивлением понимала, что ей это нравится. Отчёты, которые нужно подготовить за час, переговоры, которые нужно организовать вчера, аналитика, требующая не просто знаний, а настоящей смекалки — она справлялась со всем. Иногда на пределе, иногда с недосыпом, но справлялась. И с каждым разом всё увереннее.

Между ними установилось то, что можно было назвать деловым уважением. Волин больше не смотрел на неё как на случайную находку — он смотрел как на человека, который может решить даже сложную задачу. Иногда, очень редко, в его взгляде мелькало что-то тёплое, но Агата предпочитала не придавать этому значения. Слишком хорошо усвоила: с такими, как он, нельзя строить иллюзий.

Первая зарплата на новой должности приятно удивила. Получив сумму, заметно превышающую всё, что она зарабатывала за последние годы, Агата первым делом вернула пятьдесят тысяч — те самые, что дала тётя Рая в тот страшный вечер, когда коллекторы прислали фото избитого отца. Она не потратила оттуда ни рубля, но держала их на всякий случай, так как боялась, что перекупленный долг окажется сном. Вечером она торжественно вручила их старушке вместе с тортиком из кондитерской, купленным на первую зарплату.

Рая сначала отнекивалась, махала руками, говорила, что это подарок, что Агата ей роднее всех. А потом расплакалась.

— Глупая, — всхлипывала она, вытирая глаза фартуком. — Оставила бы себе на чёрный день...

— Чёрный день кончился, тёть Рай, — улыбнулась Агата, обнимая её сухонькие плечи. — Теперь будет белый.

А на следующий день она вызвала мастеров. Потолоки в квартире Раи, в том числе тот — с этим жёлтым пятном от протечки, которое преследовало их все три года, что она тут жила — засверкал белизной. Рая ходила вокруг, задирала голову и качала головой:

— И зачем ты, дурочка, деньги тратишь? Я же привыкла уже, он мне даже нравился, такой особенный был...

— Это не деньги, тёть Рай, — Агата чмокнула её в морщинистую щёку. — Это благодарность. За всё.

И ещё — она купила себе два новых костюма. Не таких дорогих, как у тех девчонок с кастинга, но приличных, качественных. Один — тёмно-синий, другой — серый с тонкой полоской. И несколько блузок. И туфли, в которых не стыдно появиться на переговорах. Линзы теперь стали привычными — глаза не успевали уставать, а отражение в зеркале больше не пугало своей серостью.

Она вспоминала этот месяц, трясясь в празднично украшенном вагоне метро на пути в клинику, где лечился отец — сегодня наконец она увидит отца.

Клиника встретила её запахом чистоты и какой-то умиротворяющей тишиной. Агата шла по длинному коридору мимо закрытых дверей, и сердце билось чаще обычного. Месяц без связи. Месяц запрета на посещения. Она скучала — даже после всего, после его срывов и её слёз, он оставался отцом.

Дверь в палату была приоткрыта. Она постучала — тихо, почти неслышно — и вошла.

Отец сидел на подоконнике.

Агата замерла на пороге, потому что перед ней был незнакомый человек. Поджарый, чисто выбритый, в свежей пижаме, с ясными глазами. Он повернул голову на звук, и она ахнула. Исчезли отёки, исчезла трясущаяся дрожь в руках, исчез тот мутный, отсутствующий взгляд, к которому она привыкла за шесть лет. Перед ней был... он. Тот самый отец, который когда-то носил её на руках, учил кататься на велосипеде и обещал показать весь мир.

— Агата... — голос его дрогнул.

Он встал с подоконника, сделал шаг, и они замерли друг напротив друга. А потом он обнял её. Крепко, по-настоящему, как в детстве.

— Прости меня, дочка, — прошептал он куда-то в макушку. — Прости за всё. За все эти годы. За то, что ты одна тащила. За то, что я был слабаком.

Агата молчала, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Хорошие слёзы. Очищающие.

— Я так виноват перед тобой, — продолжал он. — Я бросил тебя одну, а сам утопился в бутылке, жалел себя, никчёмного. А ты... ты вытянула всё. Прости меня, если сможешь.

— Пап, — она отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него. В глаза, как равная. — Ты жив. Ты здесь. Ты лечишься. Это главное. Прошлого не вернуть, но будущее мы можем сделать другим.

Они сели за столик в холле, и Агата начала рассказывать. Про Волина, про то, как её взяли помощницей — с пола, в прямом смысле. Про переговоры с китайской делегацией, про испанский договор. Про то, что Волин узнал про неё всё — МГИМО, языки, долги.

— Он перекупил твой долг у коллекторов, пап, — сказала она тихо. — Теперь ты должен ему. Но он не требует ничего невозможного. Просто я работаю на него три года без права повышения в должности и зарплате. И он меня учит. Серьёзно учит, хочет сделать из меня управленца.

Отец слушал, и в глазах его стояло изумление.

— Зачем? — спросил он. — Зачем чужому человеку столько вкладываться в тебя?

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Говорит, видит потенциал. И что ему нужны люди, которым можно доверять. Наверное, он из тех, кто помогает тем, кто не просит, но заслуживает. Помнишь, как у Булгакова: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

Отец улыбнулся и покачал головой, помолчал, потом сказал:

— Редкий человек. Очень редкий. Ты береги его, дочка. И себя береги.

— Я стараюсь, — улыбнулась Агата. — Завтра у меня важный день. Переговоры с крупным поставщиком. Волин сказал, что вести их буду я, а он просто посидит в углу и понаблюдает. Если выбью хорошие условия — считай, экзамен сдан на профпригодность.

— Выбьешь, — уверенно сказал отец. — Ты у меня умница. Я всегда это знал. Даже когда пил — знал.

Они говорили ещё час. Обо всём и ни о чём. О его планах на будущее, о её работе, о тёте Рае, о погоде за окном. Просто говорили, как обычные люди, как отец и дочь. И Агата впервые за шесть лет чувствовала себя не спасателем, не обузой, не последней надеждой тонущего корабля — а просто дочерью, у которой есть отец.