— Садитесь, Вершинская, — кивнул он на место рядом с переводчиком.

Переговоры начались.

Китайцы говорили быстро, с акцентом, пересыпая речь специфическими оборотами. Штатный переводчик спотыкался, терял нить, несколько раз переспрашивал. Агата сидела, слушала и чувствовала, как внутри закипает азарт.

Когда делегация закончила очередной блок, и переводчик замолчал, не зная, как точно передать сложный термин, Агата вдруг заговорила.

Она переводила гладко, уверенно, точно. Китайцы оживились, закивали, заулыбались. Один из них что-то быстро спросил — явно не по теме, а скорее личное, комплиментарное. Агата улыбнулась в ответ и перевела по просьбе Волина: «Господин Ли говорит, что рад видеть в нашей стране человека, который так хорошо знаком с его наречием».

Волин чуть заметно кивнул, и переговоры пошли дальше.

Агата не просто переводила — она сглаживала острые углы. Там, где китайцы начинали давить, она мягко переформулировала, делая тон более дипломатичным. Там, где наши партнёры проявляли нетерпение, она находила слова, чтобы объяснить их позицию без конфликта.

К девяти вечера договор был подписан.

Китайцы встали, раскланялись, обменялись рукопожатиями. Господин Ли подошёл к Агате, сказал что-то тёплое, явно благодарственное. Она улыбнулась, ответила парой фраз на китайском, и делегация удалилась.

В конференц-зале остались только она и Волин.

— Пойдемте в мой кабинет, — сказал он коротко.

Агата пошла за ним, чувствуя, как колотится сердце. Она знала, что сейчас что-то произойдёт.

В кабинете Волин сел в кресло и указал ей на стул. Агата опустилась напротив, глядя на него с напряжением.

— Отлично сработано, — сказал он. — Выпишу вам премию, еще одну.

— Спасибо, — выдохнула она.

Но он не закончил. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и вдруг заговорил:

— А теперь, Агата, рассказывайте всю правду. О том, кто вы на самом деле. Я уже знаю про МГИМО, про языки, про то, что хантер вам угрожала. Хочу услышать всю историю от вас.

Агата замерла. Надо было что-то начать говорить, но язык не слушался.

POV Агата

Тишина в кабинете давила на уши так, что закладывало виски.

Агата сидела напротив Волина и чувствовала, как под его изучающим взглядом плавится воздух. Казалось, каждая секунда длится вечность, а он всё смотрит — спокойно, выжидающе, будто у него в запасе бесконечное количество времени, а она здесь на исповеди перед всевышним.

Только всевышний носил дорогой костюм и смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю.

В груди колотилось сердце, ладони вспотели, во рту пересохло. Агата сжимала подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Одна мысль билась в голове набатом: «Он всё знает. Всё. Если я сейчас скажу что-то не то, если он сочтёт меня обманщицей — вышвырнет вон. Без права на реабилитацию. И будет прав».

Страх ледяными пальцами сжимал горло, не давая дышать. Она вспомнила, как год назад прятала диплом в самый дальний ящик своего стола в опен-спейсе, как врала на собеседовании, что у неё только школьное образование. Вспомнила, как боялась, что кто-то узнает, спросит: «А чего ты тут сидишь, с такой-то головой?» — и ей придётся признаться, что она просто трусиха, сломавшаяся под грузом обстоятельств.

И вот этот момент настал. Правда всплыла, и теперь она сидит перед человеком, от которого зависит её судьба, и не знает, что сказать.

Волин молчал. Не торопил. И это молчание было хуже любых вопросов.

Агата отвела взгляд в сторону, на фотографию пожилого мужчины в золотой рамке. Дядя, кажется, он говорил. Единственный человек, которому доверяет. Интересно, каково это — иметь кого-то, кто всегда подстрахует, кто не предаст?

У неё такой человек только один — тётя Рая. И ради неё, ради отца, ради себя самой она должна сейчас собраться и сказать правду. Какой бы страшной в глазах Волина она ни была.

— Вы правы, — голос дрогнул, сорвался, пришлось откашляться и начать заново. — Вы правы. Я не просто оператор ввода данных.

Она заставила себя поднять глаза и посмотреть на него. Встретить этот холодный, сканирующий взгляд в упор.

— Я закончила МГИМО. Международно-правовой факультет. Красный диплом. Знаю пять языков на уровне носителя: английский, испанский, немецкий, турецкий, китайский.

Слова падали в тишину, как камни в воду. Агата ждала реакции — гнева, презрения, насмешки. Но Волин просто кивнул, будто подтверждая свои знания.

— И что же выпускница МГИМО делала год в опен-спейсе в качестве клерка? — спросил он нейтрально.

И тут внутри что-то щёлкнуло.

Агата вдруг поняла, что если она сейчас снова начнёт оправдываться, жалеть себя, прятаться за чужими спинами — то так и останется той серой мышью, которой была несколько лет. А она не хочет. Не хочет больше быть незаметной, не хочет бояться, не хочет прятать диплом в ящик стола, сегодняшние переговоры с китайской делегацией это доказали. Она была на своем месте, и это место она никому не отдаст.

Пусть уволит. Пусть вышвырнет. Она найдет другую достойную работу. Но хотя бы раз в жизни она скажет правду кому-то — громко, чётко, без соплей.

— Потому что я испугалась, — сказала она, и голос вдруг перестал дрожать. — Я смотрела на отца, который построил империю и в один день всё потерял. Смотрела на мать, которая сбежала при первых трудностях. И подумала: если я пойду по специальности, возьму на себя ответственность, то тоже могу не справиться. Могу разбиться. И спряталась. В операторы ввода данных. Там безопасно. Там никто ничего не требует, там можно быть неприметной ветошью и просто выживать.

Она замолчала, переводя дыхание. Внутри бурлило странное чувство — смесь страха и какого-то пьянящего освобождения. Она сказала это. Вслух. Ему.

— Три года я пыталась, еще три года я просто существовала, — добавила она тише. — Пока вы не подобрали меня с пола. И знаете... я впервые за эти годы почувствовала, что живу. Что могу что-то делать, что-то значить. Даже если вы сейчас меня уволите — я больше не вернусь на простую работу. Буду искать работу, достойную моего образования. Потому что... потому что я устала бояться.

Она замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В глазах защипало, но она сдержала слёзы. Только сейчас не хватало разрыдаться.

Волин смотрел на неё долго, очень долго. Потом вдруг в его взгляде мелькнуло что-то — не тепло, нет, скорее одобрение. Уважение?

— Вы думаете, я вас уволю? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Но я устала врать.

Он усмехнулся — не холодно, как обычно, а как-то... по-человечески.

— Я знаю не только про МГИМО и языки, — сказал он. — Я знаю про долги вашего отца. Несколько миллионов. Проценты, коллекторы, угрозы. Знаю, что они добрались до вашей тёти Раи. Знаю, что вы пытались продать квартиру, но ничего не вышло.

Агата смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Откуда? Когда он успел?

— И я принял решение, — продолжил Волин. — Сегодня после обеда мой человек перекупил долг вашего отца у коллекторов. Теперь он должен мне.

Мир вокруг перестал существовать.

— Что? — выдохнула Агата.

— Вы всё слышали, — он откинулся на спинку кресла, и в этом жесте вдруг проступила усталость — человеческая, обычная. — Условия такие: вы работаете на меня три года без права увольнения и без повышения зарплаты. Отрабатываете долг. За это время я делаю из вас управленца — у вас огромный потенциал, я это вижу. Мне нужны люди, которым можно доверять, этот холдинг я купил полтора года назад, и еще не успел навести здесь порядок, и поставить своих людей на все ключевые позиции.

Агата слушала и не верила. Это был какой-то сон, невозможный, фантастический.

— А ваш отец, — добавил Волин, — мой дядя — инвестор частной наркологической клиники. Я договорился, его положат на длительное лечение. Бесплатно.