Она смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы боли — облегчения. Благодарности. Она даже не пыталась их вытирать.

— Я... — голос сорвался. — Я согласна. На всё согласна. Три года. Я...

Она замолчала, потому что слова кончились. Как можно благодарить человека за то, что он вытащил тебя из ямы, в которую ты падала шесть лет?

— И насчёт угроз, — добавил Волин, будто между прочим. — Ваша проблема и с коллекторами, с хантером решена. Келецкая уволена. Больше вас никто не тронет.

Агата закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслось всё: разбитое лицо отца, коллектор, вцепившийся в локоть, фотография тёти Раи в магазине, шепотки коллег, ядовитые слова начальницы отдела кадров. И всё это вдруг отодвинулось, потеряло власть над ней.

— Спасибо, — прошептала она, открывая глаза. — Я не знаю, как вас благодарить. Я...

— Не надо, — перебил Волин. — Просто работайте хорошо. Остальное потом.

Он кивнул на дверь, и Агата поняла — разговор окончен.

Она встала, сделала шаг, но на пороге остановилась и обернулась.

— Александр Сергеевич... я не подведу. Обещаю.

Он ничего не ответил, только чуть заметно кивнул.

В приёмной было пусто и тихо. Часы показывали половину десятого вечера. Агата подошла к столу, взяла сумку, но вдруг поняла, что не может двинуться с места. Ноги не слушались.

Она опустилась на стул и просто сидела, глядя в одну точку. Мысли не желали укладываться в голове.

Долг перекуплен. Отец поедет лечиться. Тётя Рая в безопасности.

И главное — она остаётся здесь. На три года. С ним.

Странное чувство разрасталось в груди — не страх, не благодарность даже, а что-то новое, чему она не могла подобрать названия. Похожее на надежду. На веру в то, что жизнь может измениться.

В кармане завибрировал телефон.

Агата посмотрела на экран. Отец.

Сердце ёкнуло. Она нажала ответ.

— Дочка! — голос отца был растерянным, почти трезвым. — Дочка, что происходит? Тут какие-то люди приехали, говорят, из частной клиники. Говорят, меня забирают на лечение. Я им объясняю, что у меня нет зависимости, что я здоров, а они не слушают! Это ты?

Агата закрыла глаза и глубоко вздохнула. В голове пронеслось: «Сейчас решится всё. Согласится он или снова сорвётся?»

— Папа, — сказала она твёрдо. — Это твой шанс. Единственный шанс всё изменить. Поезжай с ними. Вылечись. Ради меня. Ради нас. Пожалуйста. Долги и коллекторы тебя больше не побеспокоят.

В трубке повисла тишина. Агата затаила дыхание.

— Агата... — голос отца дрогнул. — Что ты сделала? Чем ты заплатила?

— Не важно, — ответила она. — Важно, что ты можешь снова начать жить. Что ты снова станешь человеком. Пожалуйста, папа.

Ещё одна пауза. Потом тяжелый вздох.

— Хорошо, дочка. Я понял. Я поеду. Прости меня... за всё.

Связь оборвалась.

Агата сидела в пустой приёмной, прижимая телефон к груди, и смотрела в ночное окно. Ночной город мерцал миллионами огней, и впервые за долгие годы у неё внутри тоже горел огонёк.

Надежда.

POV Сергей Вершинский (отец Агаты)

Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов без единой капли алкоголя.

Я сижу на подоконнике в больничном халате и смотрю, как за окном падает снег. Ноябрь сменился декабрем, а я только сейчас начинаю замечать, какое небо бывает чистым, какой воздух — свежим, какой мир — цветным, а не серым и мутным сквозь стекло бутылки.

Здесь тихо. Белые стены, стерильный запах, вежливый персонал. Частная клиника, дорогая, с хорошей репутацией. Откуда у Агаты деньги на такое? Она сказала, что не важно. Но я знаю свою девочку — она бы не стала влезать в новые долги. Значит, кто-то помог.

Мысль об этом жжет изнутри хуже любого стыда.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в воспоминания. Они приходят каждый день, как навязчивый сон, от которого не спрятаться.

Вот мне сорок пять. Я стою в центре своего ресторана «Cenere» и принимаю гостей. Зал полон, играет живая музыка, на столах дорогие скатерти, свечи, цветы. Ко мне подходят, жмут руку, называют уважаемым человеком. Я чувствую себя королем.

Вот мы с Леной танцуем медленный танец на нашем юбилее — пятнадцать лет совместной жизни. Она красивая, ухоженная, в дорогом платье, которое я купил ей в Италии. Я счастлив. Я думаю, что это навсегда.

Вот Агата — маленькая, лет пяти, бегает между столиками, а официанты носят ей десерты, потому что все любят дочку хозяина. Я беру её на руки, кружу, она смеётся, и этот смех — лучшее, что я слышал в жизни.

Вот она поступает в МГИМО. Я не сплю ночь перед объявлением результатов, сам везу её подавать документы, потом закатываю банкет на сто пятьдесят персон. «Моя дочь будет дипломатом! — кричу я на весь зал. — Она будет представлять страну на международной арене!»

Она верила в меня. А я...

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Сухие, чистые, без дрожи. Раньше они тряслись всегда, даже когда я не пил — организм требовал. Сейчас прошло.

В палату заходит медсестра, молодая девушка с добрыми глазами. Приносит лекарства, меряет давление.

— Как вы сегодня, Сергей? — спрашивает она.

— Нормально, — отвечаю я.

Она улыбается и выходит.

Нормально. Я даже забыл, что это такое — чувствовать себя нормально.

Шесть лет я пил. Шесть лет моя дочь тащила меня на себе. А я... я не видел. Не хотел видеть. Прятался в бутылке от реальности, от того, что остался без дела, без денег, без жены, без уважения. Легче было утопиться в алкоголе, чем признать, что я слабак.

Лена сбежала при первых трудностях. Собрала чемоданы и ушла к другому, даже не оглянувшись. Сказала: «Разберешься с проблемами — вернусь». А я не разобрался. Я сломался.

А Агата — ей было восемнадцать — она не сломалась. Она тащила. Училась, работала по ночам, делала переводы, курсовые для чужих студентов, лишь бы мы могли выжить. А я пил.

Как я мог? Как я мог так поступить с собственным ребёнком?

В кармане халата вибрирует телефон. Я смотрю на экран — незнакомый номер. Но я знаю, кто это.

— Слушаю, — отвечаю я.

— Вершинский? — голос грубый, наглый. — Ты думал, спрятался в своей клинике? Долг не рассосался. Бабки где?

Я молчу секунду, потом говорю спокойно, как меня учил психолог на групповых занятиях:

— Моя дочь больше ничего не должна. Я знаю, что мой долг перекуплен. Все вопросы к новому владельцу.

В трубке повисает пауза. Потом голос становится злее:

— Что ты несешь, старый? Какой перекуп? Мы никому ничего не продавали.

— Значит, продали без вашего ведома, — отвечаю я. — Проверьте. И больше не звоните ни мне, ни моей дочери. Иначе у вас будут проблемы, я напишу завление в полицию за вымогательство.

Я кладу трубку. Легко запугивать алкаша, который кроме бутылки ничего не видит, а трезвый человек уже может дать отпор. Руки слегка дрожат — не от страха, от адреналина. Впервые за много лет я хоть что-то контролирую.

Телефон снова вибрирует. Я сбрасываю. Ещё звонок — сбрасываю. На третьем просто выключаю звук.

Пусть бесятся. Я знаю, что это правда — Агата сказала, что долг перекуплен. Значит, так и есть.

Я смотрю на фотографию в телефоне. Её прислали коллекторы с угрозами. Агата. Совсем недавняя, наверное, месяц назад. Она стоит в каком-то магазине, у зеркала, в красивом изумрудном платье, без очков, с распущенными волосами. Красивая. Совсем взрослая. И в глазах — не та загнанная усталость, к которой я привык, а что-то другое. Надежда?

Я не знаю, что она сделала, чтобы вытащить нас из этой ямы. Не знаю, кому и чем обязана. Но знаю одно: я больше не имею права быть обузой.

Я выкарабкаюсь. Встану на ноги. Найду работу, пусть самую простую, пусть не в ресторанах — пойду грузчиком, сторожем, кем угодно. Но больше никогда моя дочь не будет платить за меня.

Я должен стать для неё опорой, а не удавкой на шее.