Мегаполис встретил её серым небом и привычной суетой. Метро, пересадки, толпа. Она любила этот город раньше, чувствовала себя его частью. Теперь она просто винтик, который старается не высовываться. Часть механизма, не более.

В офисе было тихо, как в склепе. Отдел ввода данных располагался на первом этаже, куда не долетал начальственный гнев. Огромный опен-спейс с рядами одинаковых столов, одинаковыми мониторами и одинаковыми людьми, которые целыми днями переносили данные из одних таблиц в другие. Работа, не требующая квалификации, образования, мозгов. Идеальное убежище для тех, кто хочет спрятаться от жизни.

Агата прошла мимо фикуса — огромного, пыльного, который поливали по очереди, но он всё равно выживал, как и она, — села за свой стол и первым делом проверила ящик.

Диплом был на месте. Красная корочка МГИМО — блестящее будущее, которое не случилось. Она спрятала его в самый дальний ящик под кипу ненужных бумаг, чтобы никто не увидел и не спросил: «А чего ты тут сидишь, циферки вбиваешь, если ты такая умная?» Отвечать было больно. Объяснять, что боишься, что устала, что не веришь в себя, — ещё больнее.

Работа закипела. Цифры, отчёты, накладные. Бесконечные таблицы, которые нужно было переносить из одной программы в другую. Монотонно, скучно, безопасно. Кто-то из коллег заваривал чай, кто-то жаловался на мужа. Жизнь текла размеренно, как и должно быть в опен-спейсе.

В середине дня Агата пошла за кофе в столовую, которая находилась в главном здании. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через атриум — огромное светлое пространство под стеклянной крышей. Агата любила это место. Здесь пахло не капустой и дешёвым мылом, а дорогим парфюмом и успехом. Здесь можно было поднять голову и увидеть небо.

Она завернула в атриум и поднялась на смотровую площадку, возвыщающуюся над холлом, замедлила шаг, подняла глаза к стеклянному куполу. Серое небо, капли дождя, стекающие по стеклу. Красиво.

А потом она посмотрела вниз.

В холле, у стоек ресепшена, творилось столпотворение. Человек тридцать девушек — молодых, красивых, холёных — толпились, сверкая улыбками и идеальными причёсками. Одни в строгих костюмах, другие в откровенно вызывающих нарядах, с макияжем, который видно за километр, и хищным блеском в глазах.

— О, опять кастинг, — раздался голос сзади. Агата обернулась — это была уборщица тётя Нина, которая мыла полы уже лет двадцать. — К самому учредителю помощницу ищут. Пятый набор за год, никого не берёт. Говорят, страшный зверь, ни одной крале поблажки не даёт.

Агата снова посмотрела на толпу внизу. Красивые, уверенные, готовые на всё. Они мечтали попасть в этот ад, построить карьеру, стать кем-то. Бедные, подумала Агата. Они не знают, в какой ад лезут.

Она слышала о Волине достаточно, чтобы понимать: этот человек не просто миллиардер, он машина. Холодная, безжалостная, перемалывающая людей в пыль. Его боятся все, от охраны до топ-менеджеров. Говорят, он увольняет без предупреждения, кричит на подчинённых так, что стены дрожат, и никому не прощает ошибок. У него нет сердца, только голый расчёт.

— А вы чего не попробуете? — вдруг спросила тётя Нина, останавливаясь с тряпкой. — Молоденькая, грамотная, наверняка. Глядишь, и приглянулись бы.

Агата усмехнулась, поправила очки на переносице и покачала головой.

— Я лучше здесь, тёть Нин. Тут спокойно. И фикус знакомый.

— Фикус, — фыркнула тётя Нина. — С фикусом детей не наживёшь. А там, глядишь, и судьбу бы встретили: на 33 этаже много завидных женихов.

— Судьбу? — Агата хмыкнула. — С такими судьба — в психушку попасть. Нет уж, спасибо.

Она уже повернулась, чтобы уйти, когда в кармане завибрировал телефон. Взглянула на экран. Отец.

На секунду замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Она всегда боялась его звонков. Потому что никогда не знала, что услышит. Пьяные извинения? Просьбы о деньгах? Молчание?

— Пап? — ответила она, отходя в угол атриума, подальше от тёти Нины.

— Агата… Дочка… — голос отца был не просто пьяным — он был разбитым, запредельно уставшим, чужим. Таким она слышала его только раз, когда он впервые сорвался и запил после ухода матери. — Ты… ты меня прости… Я не хотел…

— Что случилось? — Агата прижала телефон к уху плотнее, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Пап, ты где? Ты в порядке?

— Они пришли, дочка. Коллекторы. — Он всхлипнул, и этот звук резанул по сердцу острее ножа. — Сказали, если до следующей пятницы не отдам полмиллиона, и эту квартиру отберут. И меня… меня убьют, Агата. Я ведь всё потерял. Себя потерял… Прости меня, доченька. Прости, если сможешь, но я так больше не могу жить.

— Пап, подожди, — зашептала она в трубку, хотя вокруг никого не было. — Пап, не смей ничего делать! Слышишь? Я приду, я что-нибудь придумаю. Только не смей…

Но связь оборвалась.

— Пап? Пап! — Агата трясущимися пальцами нажала вызов. Сброс. Ещё раз. Сброс. Телефон отца был недоступен.

Она стояла в атриуме, где внизу кипела жизнь и девушки мечтали о счастье с монстром, и смотрела на погасший экран телефона.

Полмиллиона. До пятницы.

А в её кошельке — три тысячи рублей до аванса. И красный диплом, который ничего не стоит в этом мире.

POV Агата

После работы Агата не поехала сразу домой или к отцу, тем более что отец через полчаса перезвонил и снова попросил денег на выпивку, делать с собой он явно ничего не собирался. Она не могла. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода, но выхода не было. Денег нет, знакомых, у которых можно занять, нет, возможностей нет. Есть только пустота и страх, который разрастался внутри, заполняя каждую клеточку.

Ноги сами принесли её в старый центр. Туда, где когда-то всё было по-другому.

Она остановилась напротив ресторана «Cenere» (итл. "Ченере"). Вернее, того, что от него осталось. Сейчас здесь была какая-то сетевая кофейня с безликим дизайном, одинаковыми стульями и посредственным кофе. Но фасад ещё помнил прежнюю жизнь. Лепнина, высокие окна, кованые решётки.

Агата смотрела на витрину и видела не столики с ноутбуками и скучающих посетителей. Она видела другое.

Ей восемь лет. Папа берёт её с собой на работу, потому что мама улетела в Милан на шопинг. Он сажает её за самый красивый столик у окна, откуда видно всю улицу, и приносит десерт, которого нет в меню, но шеф-повар готовит всегда для нее: «Для моей принцессы всё, что угодно», — говорит он и подмигивает. На нём белоснежная рубашка, дорогие часы, которые потом пришлось продать за копейки, и такая уверенность в завтрашнем дне, что ею можно было накормить весь город.

— Будешь большим человеком, Агата, — говорит он, глядя, как она уплетает ягодное тирамису. — Я уже договорился, после школы отправим тебя учиться в Лондон. А хочешь — в Штаты? У меня там партнёры, помогут. Ты у меня талант, дочка. Я из тебя сделаю человека.

— Пап, а ты будешь мной гордиться? — спрашивает она, испачкав нос в какао.

— Я уже горжусь, — он гладит её по голове. — Каждый день. Каждую минуту.

Агата моргнула, прогоняя видение. В кофейне за стеклом парень в худи уткнулся в ноутбук, девушка пила латте и листала ленту. Никто не знал, что здесь когда-то пахло трюфелями и успехом. Что здесь когда-то она была счастлива.

Она пошла дальше, пряча лицо от ветра. Воспоминания лезли, как осенние листья в раскрытую сумку — цеплялись, кололись, не давали идти спокойно. Она пыталась их отогнать, но они были сильнее.

Вот она с папой в Париже — ему нужно было на какую-то выставку рестораторов, и он взял её с собой. Ей тринадцать, она впервые видит Эйфелеву башню и замирает от восторга. Папа фотографирует её на плёночный фотоаппарат и обещает, что когда-нибудь они поедут в Нью-Йорк, в Лондон, в Токио.

— Ты увидишь весь мир, дочка, — говорит он. — Я тебе обещаю.

Вот она за ужином дома. Мать накрывает на стол, папа открывает бутылку дорогого вина. Они смеются, обсуждают её успехи в школе, строят планы на лето. Идеальная семья. Идеальная жизнь.