На пути из центра домой она долго смотрела в окно такси.

За стеклом мелькали украшенные улицы — гирлянды, ёлки, сверкающие витрины. Город готовился к Новому году с размахом, свойственным столице. На центральных улица уже висели светящиеся арки и огромные елочные шары в виде инсталляций, на площадях ставили ели, витрины магазинов переливались всеми цветами радуги.

Агата смотрела на эту красоту и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Шесть лет она не замечала праздника. Шесть лет Новый год был просто датой, очередным днём, когда нужно было выживать, когда не было ни денег на подарки, ни сил на ёлку. Она помнила, как встречала прошлый год — в пустой комнате, с тётей Раей, под старый фильм и варёную картошку с селедкой. Это было тепло, но это не было праздником.

А сейчас... сейчас она вдруг захотела ёлку. Настоящую, живую, чтобы пахло хвоей. И мандарины. И чтобы загадать желание под бой курантов.

Водитель что-то говорил про пробки и погоду, но она кивала, но не вслушивалась. Она смотрела в окно и улыбалась своим мыслям.

На следующее утро запланированные переговоры прошли блестяще.

Агата готовилась всю ночь — перечитала кипу документов, выучила все цифры наизусть, продумала возможные возражения и варианты их парирования. Когда она вошла в переговорную, сердце колотилось где-то в горле, но внешне она была спокойна, как удав перед броском.

Представители поставщика — трое мужчин с тяжёлым взглядом людей, привыкших продавливать свои условия, — явно не ожидали, что вести переговоры будет молодая девушка. В их глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительность. Агата выдержала их взгляды, улыбнулась той самой улыбкой, которой учил Волин — уверенной, но не вызывающей, — и начала.

Через два часа контракт был подписан на условиях, которые на полтора процента превышали изначально запланированные. Полтора процента от многомиллионной сделки — это были серьёзные деньги, которые холдинг получал сверх плана.

Волин всё это время сидел в углу, не вмешиваясь. Он даже бумаг не листал — просто сидел и смотрел. Один раз, когда поставщики начали особенно сильно давить, пытаясь протолкнуть невыгодный пункт, Агата перехватила его взгляд. Он чуть заметно кивнул — едва уловимое движение, но этого оказалось достаточно. Она выдохнула, собралась и продолжила.

Когда делегация наконец удалилась, Агата обессиленно откинулась на спинку стула и только сейчас заметила, что рубашка под пиджаком взмокла от пота.

Волин встал со своего места, подошёл к столу и посмотрел на неё. Долго, изучающе, будто видел впервые.

— Неплохо, — сказал он наконец. — Очень неплохо, Вершинская. Вы умеете держать удар. И нападать умеете, когда надо.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Обед за мой счёт, — неожиданно добавил он. — Идёмте, тут рядом есть одно место.

Агата моргнула, не веря своим ушам. Волин никогда никуда её не приглашал — только в кабинет, только по работе.

— Прямо сейчас? — переспросила она.

— А у вас другие планы? — в его голосе мелькнула усмешка.

— Нет, — быстро сказала она. — Никаких планов, скоро же обед.

Ресторан оказался маленьким, уютным, с видом на историческое здание. Скатерти цвета экрю, приглушённый свет, тихая музыка — всё говорило о том, что сюда просто так не заходят. Агата чувствовала себя немного не в своей тарелке, но старалась не подавать виду.

Они сидели за столиком у окна, и она вдруг поймала себя на мысли, что впервые видит Волина расслабленным. Он не смотрел на часы, не изучал договоры и контракты, не отвечал на звонки. Просто пил кофе в ожидании заказа и смотрел на неё — спокойно, почти по-дружески.

— Знаете, Агата, — сказал он, когда им принесли заказ, — когда я впервые увидел вас в холле, на коленях, в этой уродливой одежде и с грязными очками, я подумал: вот оно, профессиональное чутьё.

— Чутьё? — переспросила она, отвлекаясь от тарелки.

— Да. Знаете, как иногда смотришь на человека и видишь — не то, что он представляет собой снаружи, а то, что внутри. Большинство видят только обёртку. А я увидел стержень. Погнутый, загнанный вглубь, придавленный обстоятельствами — но стержень. И не ошибся.

Агата слушала, и сердце её то замирало, то ускоряло бег. Она поймала себя на том, что любуется им — как он говорит, как держит чашку, как улыбается уголками губ. Как свет падает на его лицо, делая черты мягче.

А потом он сказал про профессиональное чутьё. Про стержень. Про то, что не ошибся.

И внутри что-то кольнуло. Профессиональное. Только профессиональное.

Она быстро опустила глаза в тарелку, чтобы он не заметил этого дурацкого разочарования. Конечно, профессиональное. А что ещё? Он её начальник, она его подчинённая. Он вытащил её из долговой ямы, дал шанс, учит. Какие тут могут быть чувства?

— Вы меня слышите, Агата? — голос Волина вернул её в реальность.

— Да, — она подняла глаза и улыбнулась — ровно, спокойно, как и подобает хорошей помощнице. — Спасибо. Я очень ценю то, что вы для меня делаете.

Он кивнул, и они продолжили обед в деловом, нейтральном тоне. Обсуждали планы на следующую неделю, новых партнёров, возможные риски. Обычные рабочие разговоры.

Но внутри у Агаты что-то дрожало, как натянутая струна. И она никак не могла заставить эту струну замолчать.

Вечером, вернувшись в домой, она долго сидела на кухне с чашкой остывшего чая.

Тётя Рая уже спала, в её комнате горел ночник. Агата смотрела на отремонтированный потолок, на новый коврик, который они купили на прошлой неделе, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она боялась выходить на улицу, ждала новых угроз, не знала, где взять деньги. А сегодня она вела переговоры от имени огромного холдинга, обедала с миллиардером и чувствовала себя почти счастливой.

— Дура, — прошептала она себе, сидя на кухне и глядя на отражение в тёмном стекле. — Влюбилась в босса. Классика жанра. Только в книжках это заканчивается хеппи-эндом, а в жизни — увольнением и разбитым сердцем. Александр Сергеевич таких влюбленных помощниц пачками выгонял.

Она допила холодный чай, поморщилась и уже собралась идти в свою комнату, когда телефон на столе завибрировал.

Поздно уже, кто бы это мог быть? Отец из клиники? Тётя Рая рядом, с ней всё в порядке...

Незнакомый номер.

Агата смотрела на экран и почему-то сразу поняла, кто это. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самую глубину.

Она нажала ответ.

— Доченька! — голос в трубке был сладким, как патока, приторным до тошноты. — Привет, родная! Это мама. Я так рада тебя слышать! Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась!

Агата замерла, прижимая телефон к уху. Мать. Та, которая сбежала шесть лет назад, даже не оглянувшись. Та, которая не звонила ни разу, не поздравляла с днём рождения, не интересовалась, жива ли её дочь вообще. Та, которая сказала на прощание: «…выживешь».

И вот теперь ее голос звучит набатом в телефоне. Сладкая, ласковая, заботливая.

— Мама? — выдохнула Агата, и в этом слове поместилось всё: и боль, и недоверие, и глупая, ничем не обоснованная надежда.

— Да, да, это я! — защебетала Елена. — Я слышала, ты теперь работаешь у самого Волина! Это же просто замечательно! Поздравляю тебя, доченька! Ты всегда была умницей, я в тебя верила, я знала, что ты всего добьёшься!

Агата молчала, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое. Шесть лет тишины. И вдруг — звонок. Не случайно, ох не случайно. Убедилась в этом она спустя всего секунду.

— Слушай, у меня к тебе маленькая просьба, — продолжала мать, и в её голосе появились нотки, которые Агата помнила с детства — капризные, требовательные, не терпящие возражений. — Сущий пустяк. Ты же теперь вхожа к Александру, Сашеньке, всё знаешь про него... Не могла бы ты узнать, на каких мероприятиях он будет на этой неделе? Мне просто очень нужно возобновить старые знакомства, а он — человек влиятельный, мог бы помочь...

Агата закрыла глаза.