Ван Линь поклонился:

— Мудрое решение, господин Рыбин.

Дон Мигель, до сих пор молчавший, подал голос:

— Сеньор Правитель, у меня тоже вопрос. Наши люди жалуются, что казаки их притесняют. Особенно в южных кварталах, где живут мексиканцы.

Луков нахмурился:

— Казаки? Кто именно?

— Не знаю. Но жалобы есть.

— Разберёмся, — пообещал я. — Если казаки виноваты — накажем. Если мексиканцы врут — тоже ответят. Закон один для всех.

Совет затянулся до обеда. Обсуждали поставки зерна, цены на пушнину, строительство нового склада в порту, конфликты на национальной почве, слухи из Мексики и вести из Петербурга.

Когда все разошлись, я остался один. Подошёл к окну, глядя на площадь. Там, внизу, кипела жизнь. Торговцы раскладывали товары, дети бегали наперегонки, женщины несли корзины с рынка. Индеец в европейском платье торговался с русским купцом. Мексиканец в сомбреро пил воду из фонтана. Китаец в синей куртке вёз тележку с тюками.

Вавилон. Настоящий Вавилон. Десять тысяч человек, говорящих на десятке языков, молящихся разным богам, но живущих вместе под одним флагом.

— О чём задумался, Павел Олегович? — Луков вошёл бесшумно, встал рядом.

— Да так, о своём, о вечном.

Только вечером я вернулся в свой дом. Ужинал один, перебирая бумаги, накопившиеся за день. Жалобы, прошения, отчёты, письма. Ворох бумаг, за которыми стояли живые люди с их проблемами и надеждами. Их было много, но с каждым новым приходом кораблей численность поселенцев продолжала расти ударными темпами, да и дети первых поселенцев постепенно росли; многие дошли до состояния подростков, а вскоре, может, начнут приносить пользу колонии.

В один из дней солнце заливало кабинет ярким светом. Всё сильнее чувствовалось приближение весны, от которого на полированной поверхности стола плясали золотистые зайчики. У меня появилось желание сорваться с места, отправиться куда-то на побережье ближайшей речки, поставить мангальчик, пожарить шашлычки, но бремя правления никуда не уходило. Профдеформация шла на меня строевым шагом, и теперь я думал не о праздниках, а о том, что хорошо начнут расти посевы, в порту не будет задержек из-за шторма, что дети станут играть на улицах, а не сидеть по домам.

Мысль о детях оказалась пророческой. Не успел я додумать, как в дверь постучали, и на пороге возник вестовой. Вид у него был такой, будто он только что с поля боя, хотя я точно знал, что сегодня никаких учений не планировалось.

— Павел Олегович, там это… — он запнулся, подбирая слова. — В общем, драка. Большая. На рыночной площади.

— Твою-то дивизию… — выдохнул я, чувствуя, как всё праздничное настроение в мгновение улетучивается. — Кто с кем?

— Индейцы столкнулись с китайцами. Человек по двадцать с каждой стороны. Уже ножами машут, как бы до кровопролития не дошло. Туда люди наши уже прибыли, но ваше прибытие лишним не будет.

Я выругался сквозь зубы, поднялся с места, вынимая из ящика пояс с кобурой и ножнами, понимая, что всё может закончиться не лучшим образом. Каким-то чудом, пока население было представлено всё больше индейцами и русскими, нам удавалось избежать конфликтов, но как стало больше людей попадать в Русскую Гавань, то рано или поздно должно было вспыхнуть. Как бы ни пытался я старательно пропагандировать дружеские отношения с переселенцами, но пропаганда помогала далеко не всегда. Слова словами, но сейчас всё могло закончиться скорыми убийствами. Вон, не так давно казаки с латиносами кулаки поразмяли, теперь новые драки. Если в кабаке такие столкновения чаще всего заканчивались короткими стычками, то вот на улицах — до того ещё не доходило.

— Рогова вызвали?

— Уже там. Пытается разнять, но без стрельбы не обходится. Просил вас прийти, чтобы авторитетом придавить.

Мы выскочили на улицу и быстрым шагом направились к площади. По дороге к нам присоединились ещё несколько стражников, и к месту событий мы подошли уже внушительной группой с расчехлёнными деревянными дубинками. В мгновение подумал о том, что стоило бы вооружить блюстителей правопорядка ещё и щитами, да потом придумать бой на манер современного мне ОМОНа, но это пока может подождать.

Площадь напоминала поле боя. В центре, у фонтана, кипела свалка. Мелькали синие куртки китайцев и раскрашенные лица индейцев, сверкали ножи, летели камни. Крики стояли такие, что закладывало уши. Вокруг, на безопасном расстоянии, толпились зеваки — русские, мексиканцы, татары, все с любопытством наблюдали за побоищем, но никто вмешиваться не спешил. Каждый такой «разниматель» грозил втянуть новых участников побоища, и тогда до стрельбы будет недалеко, а оружие даже у городских имелось в достатке.

Рогов со своими людьми пытался прорваться в центр, но дерущиеся были настолько ожесточены, что не обращали внимания ни на окрики, ни на дубинки. Один из стражников уже лежал на земле, держась за разбитую голову.

Я огляделся, оценивая обстановку. Вмешиваться в рукопашную с двадцатью озверевшими мужиками — верный способ получить нож в бок. Но и ждать, пока они перебьют друг друга, нельзя.

— Луков, — сказал я тихо, чтобы никто не слышал. — Бери своих людей, заходите с той стороны. Рогов пусть давит с этой. А я сейчас…

Я шагнул вперёд, выхватил пистоль и выстрелил в воздух.

Грохот оказался способен перекрыть вой людской свалки настолько, что все дерущиеся на мгновение замерли. Даже чайки, кружившие над площадью, шарахнулись в стороны. Я воспользовался этой секундой тишины и заорал во всю глотку, вспоминая просмотренные в прошлой жизни полицейские сериалы.

— А ну стоять, мать вашу! Всем на землю, руки за голову!

И тут же, как по команде, с двух сторон в толпу дерущихся врезались стражники. Луков работал дубиной, Рогов — прикладом, и через минуту свалка распалась на отдельные кучки, которые методично растаскивали и прижимали к земле. На этот раз вооружённая охрана подействовала, как должна была. Люди моментально принялись расходиться, видя стволы ружей и дубинки в руках нашей полиции.

Я подошёл ближе, разглядывая участников. Индейцы были из племени Токеаха, но не его ближнего, какие-то молодые, горячие, с раскраской, говорящей о не так давно прошедшей инициации, а судя по запаху, ещё и не так давно подвыпившие. Китайцы же тоже не лыком шиты, крепкие, из рабочих портовых.

— Что случилось? — спросил я, обращаясь к обоим сразу.

Никто не отвечал. Индейцы смотрели волками, китайцы исподлобья.

— Я спрашиваю, что случилось? — повторил я громче. — Кто первый начал?

— Ладно. — Я повернулся к Лукову. — Всех в каталажку. Разберёмся позже. А зачинщиков — ко мне на допрос лично.

— Есть, — козырнул Луков и начал раздавать распоряжения.

Я отошёл в сторону, уступая место стражникам, и только тогда заметил Токеаха. Индеец стоял в тени ратуши, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с непроницаемым лицом. Я подошёл к нему.

— Твои люди?

— Мои, — спокойно ответил он. — Молодые. Глупые. Горячие.

— Что случилось?

Токеах помолчал, потом кивнул в сторону китайцев, которых уже уводили.

— Торговля. Они продают шёлк и фарфор. Мои люди продают шкуры. Вчера на рынке поругались из-за места. Сегодня встретились, слово за слово, и пошло-поехало. Сначала на кулаках рубились, потом кто-то за оружие потянулся.

— Из-за места? — переспросил я. — Из-за торгового места устроили побоище?

— Место — это не просто место, — возразил Токеах. — Место — это деньги. Деньги — это еда. Еда — это жизнь. Для них, — он кивнул вслед уводимым китайцам, — тоже. Конфликт интересов. Сам ведь меня учил, что так быть может запросто.

Я вздохнул. Индеец был прав, как ни крути. Конфликт интересов. И никакой национальной вражды, по большому счёту. Просто два народа столкнулись на узком пятачке рынка, где каждый хотел заработать. А внутреннюю торговлю не остановишь — она во многом и двигала город дальше к процветанию, позволяя открываться новым лавкам, мастерским, появляться мастерам и делать город ещё более привлекательным.