— Здесь указаны суммы, которые, по моим расчётам, вы недоплатили в казну. Если мы оформим это как недостачу и вы компенсируете её… скажем, половину от этой суммы мне лично, а вторую половину в казну — я закрою дело. Все претензии будут сняты.

Я посмотрел на него. В его глазах не было ни тени смущения. Обычное дело для столичного чинуши — взятка, откат, покрывательство. Он привык, что всё решается деньгами, и, видимо, считал, что здесь, на краю света, его методы сработают безотказно.

— Господин Снегирёв, — сказал я медленно. — Вы предлагаете мне дать взятку?

— Я предлагаю вам решить вопрос мирно, — поправил он. — Никто не пострадает, все останутся при своих. Вы сохраните своё место, я выполню свою работу. Выгодно всем.

Я встал, подошёл к окну, глядя на город, который строили мои люди. На кузницы, на порт, на школу, где дети разных народов учились читать и писать. Всё это было построено потом и кровью, а не взятками и откатами.

— Нет, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Я не буду давать взятку. Мои финансы чисты, и вы это знаете. Если у вас есть претензии — предъявите их официально. Будем разбираться в суде.

Снегирёв побледнел. Видимо, он не ожидал такого ответа.

— Вы пожалеете, — прошипел он. — У меня есть связи в Петербурге. Я могу сделать так, что вашу колонию закроют, а вас отправят в Сибирь.

— Попробуйте, — ответил я. — Но сначала предъявите доказательства. А пока — советую вам закончить проверку и убраться восвояси. Мне надоело ваше общество.

Он вскочил, схватил свою папку и выбежал из кабинета, хлопнув дверью. Я остался стоять у окна, чувствуя, как закипает внутри гнев. Не на него — на систему, которая порождает таких людей. На Петербург, который вместо того чтобы поддерживать тех, кто строит, присылает проверяющих, готовых развалить всё ради личной выгоды.

Вечером я рассказал о разговоре Лукову и Рогову. Луков рвал и метал, предлагал вышвырнуть ревизора вон. Рогов был спокойнее, но тоже встревожен.

— Если у него действительно есть связи в столице, он может навредить, — сказал полковник. — Напишет донос, обвинит нас в чём-нибудь. Доказательств у него нет, но слухи поползут.

— Знаю, — ответил я. — Но давать взятку — значит признать вину. Я не виноват.

— Тогда надо быть готовым к последствиям.

— Будем.

На следующее утро Снегирёв не вышел из своего дома. Луков доложил, что он заперся и никого не принимает. Я велел не беспокоить его — пусть сидит, думает.

А через день случилось то, чего я опасался.

Ночью в мою дверь постучал один из помощников, молодой писарь по фамилии Вересов, которого я приставил к ревизору для помощи с документами. Парень был бледен и взволнован.

— Господин Правитель, — зашептал он, когда я открыл дверь. — Там это… господин Снегирёв меня подкупал.

Я впустил его в дом, велел успокоиться и рассказывать подробно. Вересов, запинаясь, поведал, что ревизор вызвал его вечером к себе и предложил крупную сумму за то, чтобы тот выкрал из моего кабинета некоторые документы — те, что могли бы скомпрометировать колонию. Если таких не найдётся, то подделать их.

— Я отказался, господин Правитель, — сказал Вересов. — Сказал, что не пойду на такое. А он разозлился и начал угрожать. Говорил, что у него связи в Петербурге, что он меня со свету сживёт.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Этот человек не просто хотел взятку — он пытался разрушить всё, что мы строили, из мелочной мести.

— Хорошо, Вересов, — сказал я. — Ты поступил правильно. Иди домой и никому не рассказывай. Я разберусь.

Утром я собрал Совет и изложил ситуацию. Луков сразу предложил арестовать ревизора. Рогов колебался — это могло вызвать скандал. Но я уже принял решение.

— Мы устроим ему ловушку, — сказал я. — Вересов, ты согласишься на его предложение. Скажешь, что передумал и готов помочь. Узнай, что именно он хочет, какие документы, сколько заплатит. А мы проследим.

Вересов побледнел, но кивнул:

— Я сделаю, господин Правитель.

Весь следующий день он работал с ревизором как ни в чём не бывало. А вечером прибежал ко мне с новостями. Снегирёв предложил ему пятьсот рублей за то, чтобы выкрасть из моего кабинета отчёты по золотодобыче за последние полгода. Если отчёты будут выглядеть «подозрительно», он обещал доплатить.

— Отлично, — сказал я. — Скажи ему, что завтра ночью всё сделаешь. А мы подготовим встречу.

На следующий день я велел Лукову спрятать несколько надёжных людей в моём кабинете и вокруг него. Сам ушёл из дома, оставив дверь незапертой. Вересов должен был прийти ровно в полночь.

Ночь была тёмной, безлунной. Я стоял в тени соседнего дома и ждал. Ровно в двенадцать Вересов подошёл к моей двери, огляделся и скользнул внутрь. Через минуту из тени появился Снегирёв. Он тоже огляделся и последовал за писарем.

Мы дали им время. Потом я кивнул Лукову, и мы вошли.

Снегирёв стоял у моего стола, разворачивая какие-то бумаги, которые ему протягивал Вересов. Увидев нас, он замер.

— Что это значит? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Это значит, господин Снегирёв, что вы попались, — ответил я. — Попытка подкупа должностного лица, попытка хищения документов, попытка фальсификации. Всё это — уголовные преступления, которые строго караются по законам Империи.

Он побледнел, потом побагровел:

— Вы не имеете права! Я из столицы! У меня иммунитет!

— У вас ничего нет, — отрезал я. — Кроме вашей глупости. Луков, арестуйте его.

Казаки взяли ревизора под руки. Он дёргался, кричал, угрожал, но его выволокли из кабинета и заперли в каталажке.

Утром я написал подробный отчёт о происшедшем, приложил показания Вересова и список претензий. Письмо адресовал лично императору. В нём я не просил защиты, не жаловался — просто излагал факты. И просил прислать нового ревизора, честного и неподкупного, если в Петербурге так уж необходимо проверить наши финансы.

Снегирёва посадили на тот же фрегат, который его привёз. Капитан Соболев был мрачен — ему явно не нравилось везти арестованного чиновника, но приказ есть приказ.

— Господин Рыбин, — сказал он на прощание. — Вы знаете, что теперь у вас будут враги в столице? Этот человек не один, у него покровители.

— Знаю, — ответил я. — Но лучше иметь врагов, чем жить с клеймом взяточника. Передайте императору, что Русская Гавань верна своему долгу. И что мы ждём честных людей, а не продажных чиновников.

Соболев кивнул и поднялся на борт. Фрегат отчалил, увозя в трюме арестованного ревизора и моё письмо в Петербург.

Я стоял на пирсе и смотрел, как корабль уходит за горизонт. Луков подошёл, встал рядом.

— Думаешь, обойдётся? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но другого выхода у нас не было.

— Врагов нажили.

— Враги были всегда. По крайней мере, этих мы будем знать в лицо.

После отъезда проверяющего наступила непривычная тишина. Фрегат «Быстрый» ушёл за горизонт, увозя в трюме арестованного ревизора и моё письмо императору, а вместе с ними — и то напряжение, что висело над городом последние недели. Люди выдохнули, работа на приисках и в мастерских пошла веселее, даже погода, словно сговорившись, установилась солнечная и тёплая.

Но для меня эта тишина оказалась хуже любой бури. Я привык к постоянному движению, к необходимости принимать решения, к ощущению, что от каждого моего слова зависит чья-то жизнь. А теперь вдруг оказалось, что все дела переделаны, все проблемы решены, все отчёты подписаны. Луков с утра до вечера пропадал на учениях, Рогов инспектировал укрепления, Обручев корпел над чертежами в своей мастерской. Даже Елена была занята в школе — готовила детей к весенним экзаменам.

Я остался один. И это одиночество начинало меня раздражать.

На третий день тоски я понял, что больше не выдержу сидеть в кабинете, перебирая бумаги, которые и так уже были перебраны по десять раз. Надо было что-то делать. Что-то, что вытряхнет из меня эту вязкую скуку, заставит сердце биться чаще, напомнит, что я всё ещё жив, а не превратился в кабинетную крысу.