— Надо сказать отцу Петру, — прошептала Елена.

— Завтра, — ответил я. — Сегодня — только мы.

На следующий день я пришёл к отцу Петру. Священник выслушал меня, улыбнулся в бороду и сказал:

— Дождались, Павел Олегович. А я уж думал, вы так и останетесь бобылём. Хорошая женщина Елена Ивановна. Добрая, умная, верующая. Будете счастливы.

— Будем, отец Пётр. Когда можно обвенчаться?

— Хоть завтра. Но лучше через две недели, чтобы люди подготовились. Всё-таки правитель наш женится — событие для всего города.

Две недели пролетели как один день. Елена была занята в школе, я — делами, но каждый вечер мы проводили вместе. Гуляли по городу, сидели на балконе, говорили обо всём на свете. Она рассказывала о детях, об успехах и неудачах, я — о планах на будущее, о железной дороге, о пароходах.

Луков, узнав о помолвке, долго тряс мне руку и хлопал по плечу.

— Молодец, Павел Олегович. А то я уж думал, ты так и состаришься один. Елена — хорошая девушка. Строгая, но справедливая. Дети её любят. Значит, и тебя полюбит.

Токеах принёс подарок — ожерелье из когтей медведя, которое, по его словам, приносило удачу в семейной жизни. Ван Линь подарил отрез шёлка невиданной красоты. Дон Мигель — старинную мексиканскую шкатулку. Обручев пообещал построить для нас новый дом, когда будет время.

Венчание назначили на воскресенье, после утренней службы. Церковь была полна — пришли все, кто мог. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны — все те, кто строил этот город, кто верил в него, кто считал его своим домом.

Я стоял перед алтарём в новом мундире, сшитом специально для этого дня, и смотрел, как Елена идёт ко мне под руку с Луковым, который вызвался быть посажёным отцом. Она была в белом платье, с фатой, с цветами в руках — и такая красивая, что у меня перехватило дыхание.

Отец Пётр вёл службу торжественно и строго. Читал молитвы, возлагал венцы, пел хор, составленный из учеников школы. Я слушал и думал о том, что вот оно — то, чего мне не хватало все эти годы. Не власти, не денег, не успеха, а простого человеческого счастья. Рядом с любимой женщиной, в окружении друзей, в городе, который построили своими руками.

Когда нас объявили мужем и женой, Елена повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Счастливые.

— Я люблю тебя, — сказал я тихо, чтобы слышала только она.

— И я тебя, — ответила она.

Мы вышли из церкви под колокольный звон, под крики толпы, под салют из ружей, который устроили казаки. На площади уже были накрыты столы, играла музыка, люди плясали и пели.

Пир продолжался до поздней ночи. Луков, как и ожидалось, напился и пел песни. Обручев умудрился не пропасть, но всё время норовил заговорить о паровозе. Токеах сидел с каменным лицом, но я заметил, как он украдкой улыбается, глядя на танцующих детей. Ван Линь степенно пил чай и поглядывал на сына, который уже вовсю отплясывал с индейскими девушками. Дон Мигель рассказывал мексиканские тосты, от которых женщины краснели, а мужчины хохотали.

Когда стемнело, зажгли костры. Люди водили хороводы, прыгали через огонь, пели песни на всех языках сразу. Я стоял в стороне, обняв Елену, и смотрел на это море огней и счастья.

— Спасибо, — шепнула она. — За всё. За город, за школу, за этот день. За то, что ты есть.

— Это тебе спасибо, — ответил я. — За то, что согласилась стать моей женой.

Мы поцеловались, и вокруг засвистели, заулюлюкали, зааплодировали. Елена засмеялась и спрятала лицо у меня на груди.

Поздно ночью, когда гости разошлись, мы стояли на балконе нашего дома и смотрели на спящий город. Луна заливала улицы серебряным светом, море тихо шептало где-то вдалеке, ветер нёс запахи трав и цветов.

— Знаешь, — сказала Елена, — я никогда не думала, что буду счастлива. По-настоящему, до дрожи, до слёз. А сейчас я счастлива.

— И я, — ответил я. — И я.

Она взяла меня за руку, и мы долго стояли так, молча, под звёздами, вдвоём в целом мире.

Я сидел в кабинете, просматривая отчёты Обручева о строительстве железной дороги. Работы шли быстрее, чем планировали, — рельсы уже подобрались к самому подножию предгорий, и каждый день десятки рабочих укладывали новые звенья. Братья Петровы колдовали над чертежами паровоза, обещая к осени запустить пробный образец. Дела шли хорошо, и это не могло не радовать.

В дверь постучали. Вошёл Луков, и по его лицу я сразу понял — случилось что-то из ряда вон выходящее. Штабс-капитан за годы привык к разным происшествиям, но сейчас выглядел так, будто увидел привидение.

— Павел Олегович, там это… — он запнулся, подбирая слова. — В общем, на площади шаман.

— Какой шаман? — не понял я.

— Индейский. Не наш, не из племени Токеаха. Чужой. Пришёл из леса, разложил костёр прямо у собора и начал камлать. Люди собрались, отец Пётр рвётся его гнать, а Токеах стоит и молчит. Я не знаю, что делать.

Я поднялся, на ходу застёгивая мундир. Шаман на главной площади, у православного собора — это не просто конфликт, это взрыв. Слишком много разных вер и обычаев столкнулись в нашем городе, и до сих пор нам удавалось держать их в равновесии. Но сейчас это равновесие могло рухнуть.

Площадь перед собором была заполнена народом. Люди стояли плотной толпой, переговаривались, показывали пальцами. В центре, у временного кострища, сложенного из камней прямо на брусчатке, сидел старый индеец. Он был в традиционном одеянии — кожаные штаны, рубаха из оленьей шкуры, на голове повязка с перьями. В руках он держал бубен и размеренно бил в него, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая что-то горловое.

Рядом, в нескольких шагах, стоял отец Пётр в полном облачении, с крестом в руке. Лицо священника было багровым от гнева, но он сдерживался, только губы шевелились в молитве. За его спиной толпились прихожане — русские купцы, казаки, несколько мексиканских семей. Кто-то кричал, кто-то крестился, кто-то просто глазел.

Чуть поодаль, прислонившись к стене Ратуши, стоял Токеах. Индеец был невозмутим, но я видел, как напряжены его плечи. Рядом с ним замерли несколько его воинов, тоже в боевой раскраске, но без оружия.

Я подошёл ближе, и толпа расступилась. Шаман поднял голову, посмотрел на меня мутными от долгого камлания глазами, но не остановился. Бубен продолжал звучать, ритмично и глухо.

— Что здесь происходит? — спросил я громко.

Отец Пётр шагнул ко мне.

— Павел Олегович! Этот язычник оскверняет святую землю! Он разжёг костёр у стен храма, он призывает своих демонов! Это нельзя терпеть!

Я повернулся к Токеаху. Тот молчал, но в глазах его читалась борьба.

— Токеах, это твой человек?

— Нет, — ответил он коротко. — Это шаман из племени помо. Они живут к северу, за горами. Он пришёл сам. Говорит, что духи велели ему идти сюда.

— Зачем?

— Он хочет говорить с духами этого места. Говорит, что земля здесь священная для всех народов, и духи требуют, чтобы их почтили.

Отец Пётр возмущённо замахал руками.

— Священная земля! Здесь храм Господень! Мы освятили это место, здесь молились православные люди! Никаким языческим духам здесь нет места!

Толпа загудела. Кто-то из казаков уже сжимал кулаки, женщины крестились и шептали молитвы. Ситуация накалялась с каждой секундой. Я посмотрел на шамана. Тот продолжал бить в бубен, не обращая внимания на крики. Глаза его были закрыты, лицо застыло в трансе.

— Прекратить! — рявкнул я, и мой голос перекрыл шум толпы. — Всем молчать!

Тишина наступила мгновенно. Даже бубен на секунду замер, но шаман тут же продолжил, словно ничего не слышал.

— Луков, отведи отца Петра в Ратушу. И уведи людей. Площадь очистить.

— А этот? — Луков кивнул на шамана.

— Этим я займусь сам. Токеах, останься.

Толпа нехотя расходилась. Отец Пётр пытался возражать, но Луков взял его под руку и увёл. Через несколько минут площадь опустела. Только я, Токеах и шаман остались под лучами апрельского солнца.