— Ты можешь его остановить? — спросил я у Токеаха.

— Могу. Но не хочу, — ответил он. — Он делает то, что велит ему дух. Если я помешаю, дух разгневается. Это плохо для всех.

— А если он будет так камлать до вечера?

— Будет. Пока не получит ответ.

Я смотрел на шамана и думал. Прогнать силой — значит оскорбить не только его, но и всех индейцев, которые живут в городе. Особенно тех, кто ещё не принял крещения. Оставить — значит спровоцировать конфликт с православными, которые и так смотрят на индейские обычаи с подозрением.

— Токеах, — сказал я, — а если перенести его костёр в другое место? Туда, где это разрешено?

— Куда?

— Есть место за городом, у реки. Там старая дубовая роща. Никто там не живёт, не строит. Если он будет камлать там, никто не помешает.

Токеах задумался, потом кивнул.

— Можно попробовать. Но он должен согласиться сам. Если дух велит ему быть здесь, он не уйдёт.

Я подошёл к шаману. Тот открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутным, но осмысленным.

— Ты понимаешь меня? — спросил я по-русски. Он молчал. Тогда я повторил на ломаном индейском, которому научился у Токеаха. — Ты слышишь меня, шаман?

Он кивнул.

— Это место свято для других людей. Для тех, кто верит в другого бога. Если ты останешься здесь, будет драка. Люди пострадают. Ты этого хочешь?

Он покачал головой.

— Тогда пойдём со мной. Я дам тебе другое место. Там ты сможешь говорить со своими духами, и никто не помешает.

Шаман посмотрел на Токеаха. Тот кивнул, подтверждая мои слова. Старик поднялся, собрал свои камни и, волоча за собой бубен, пошёл за мной.

Мы вышли за городские ворота и направились к дубовой роще у реки. Место и правда было красивое — старые деревья, поляна, тишина. Шаман осмотрелся, походил, прислушиваясь к чему-то, потом кивнул.

— Здесь хорошо. Духи будут довольны.

— Тогда оставайся. Но предупреждаю: в город без спроса не ходи. Если захочешь есть или пить — скажи Токеаху, он принесёт.

Шаман кивнул и снова уселся на землю, раскладывая камни. Мы с Токеахом ушли, оставляя его наедине с духами.

Всю дорогу обратно Токеах молчал. У ворот он остановился.

— Ты поступил мудро, — сказал он. — Не прогнал, не ударил. Дал место. Мои люди это запомнят.

— Я не хочу вражды, — ответил я. — Ни с твоими людьми, ни с чьими другими. Мы все здесь живём. Или вместе, или никак.

Он кивнул и ушёл в индейский квартал, а я направился в Ратушу, где меня уже ждал разгневанный отец Пётр.

Священник метал громы и молнии. Он требовал немедленно изгнать шамана, запретить любые языческие обряды и наказать Токеаха за попустительство. Я слушал молча, давая ему выговориться.

— Вы понимаете, Павел Олегович, что это ересь? — гремел он. — Это бесовское наваждение! Люди смотрят и соблазняются! А если они решат, что старые боги сильнее?

— Успокойтесь, отец Пётр, — сказал я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. — Никто не соблазнится. Те, кто верит в Христа, останутся с Христом. А те, кто ещё не пришёл к вере, имеют право на свои обряды. Пока они не мешают другим.

— Не мешают? Он у стен храма костёр жёг! Это не помеха?

— Я перенёс его в другое место. Теперь он далеко, в дубовой роще. Там он никому не помешает.

— Но это язычество! Это оскорбление Господа!

— Отец Пётр, — я повысил голос, — вспомните, как вы сами говорили о мормонах. Что они ищут Бога по-своему. Индейцы тоже ищут. Может, ошибаются, может, нет. Но наша задача — не загонять их в подполье, а постепенно приводить к свету. Добром, а не силой.

Он замер, глядя на меня. В глазах его боролись гнев и понимание.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю объявить это место, дубовую рощу, местом для их обрядов. Разрешить им собираться там, проводить праздники, петь, плясать. Но с одним условием — чтобы это не переходило в город и не мешало другим. А вы будете приходить туда и проповедовать, если захотите. Мирно, без крика.

Отец Пётр долго молчал, потом тяжело вздохнул.

— Вы мудрый правитель, Павел Олегович. Иногда слишком мудрый для меня, простого священника. Я не согласен, но подчинюсь. Только смотрите, чтобы это не вышло боком.

— Не выйдет, — ответил я. — Если мы будем умными.

На следующий день я собрал Совет и объявил своё решение. Дубовая роща за городом объявлялась местом для проведения традиционных обрядов индейцев. Любой, кто хочет почтить духов предков, может приходить туда и делать это беспрепятственно. Но в городе такие обряды запрещены.

Токеах слушал молча, потом кивнул.

— Хорошее решение. Мои люди будут довольны.

Ван Линь поднял руку.

— Господин Правитель, а для китайцев? У нас тоже есть свои обряды. Мы хотим проводить их, не боясь, что нас назовут язычниками.

— Будет и для вас место, — ответил я. — Выберем отдельную рощу или поляну. Чтобы каждый народ мог чтить своих богов так, как считает нужным. Но с одним условием — без жертвоприношений и без насилия.

Ван Линь поклонился.

— Мудрое решение, господин Рыбин.

Отец Пётр сидел мрачный, но молчал. Он понимал, что спорить бесполезно.

Через неделю в дубовой роще состоялся первый разрешённый обряд. Шаман, тот самый, что пришёл из леса, вёл церемонию. Собралось много индейцев — не только из племени Токеаха, но и те, кто жил в городе, работал на стройках, в порту. Женщины принесли угощение, дети бегали вокруг, воины сидели кругами и слушали пение.

Я пришёл посмотреть. Не вмешиваться, не контролировать — просто наблюдать. Рядом стоял Токеах, и на лице его было странное выражение — смесь гордости и печали.

— Ты доволен? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Мои люди могут молиться, как учили предки. Это хорошо.

— А ты сам? Ты веришь в это?

Он помолчал, потом покачал головой.

— Я крещёный. Я верю в Христа. Но мои предки верили в духов. Я уважаю их веру. И хочу, чтобы мои дети знали, как это было.

— Это правильно, — сказал я. — Уважать прошлое, но идти в будущее.

Из рощи доносился ритмичный бой бубна и горловое пение. Индейцы раскачивались в такт, женщины подпевали, дети хлопали в ладоши. Это было завораживающее зрелище — древнее, дикое, но в то же время исполненное какой-то глубокой красоты.

Я простоял там до вечера, пока солнце не село за холмы. Потом ушёл, оставляя их наедине с духами.

На следующее утро в Ратушу пришёл Ван Линь. Старый китаец был взволнован, что случалось с ним крайне редко.

— Господин Правитель, у нас проблема, — сказал он без предисловий.

— Что случилось?

— Мои люди… молодёжь… они хотят учиться в русской школе. Хотят носить европейскую одежду. Старики возмущены. Говорят, что мы теряем свои корни. Вчера был большой скандал.

Я вздохнул. Конфликт поколений — старая как мир история. Но здесь, в нашей многонациональной колонии, она приобретала особый оттенок.

— Рассказывайте подробно.

Ван Линь сел на лавку и начал рассказывать. Его сын, тот самый, что учился в коллегиуме, пришёл домой в европейском костюме, сшитом у местного портного. Дед, увидев это, пришёл в ярость. Начал кричать, что внук позорит предков, что забывает традиции, что скоро перестанет понимать родной язык. Молодые люди, друзья сына, поддержали его, старики — деда. Семья раскололась.

— Это не только моя семья, — говорил Ван Линь. — Во всей общине так. Дети ходят в школу, учат русский, читают книги, дружат с русскими и индейцами. А старики сидят в своих домах, говорят только по-китайски, молятся своим богам и не понимают, что происходит.

— Что вы хотите от меня?

— Я не знаю, — признался он. — Я сам старик. Я тоже хочу, чтобы наши традиции жили. Но я вижу, что дети правы. Им нужно знать язык этой страны, чтобы жить здесь, работать, торговать. Если они будут только в своей общине, они останутся чужими.

Я задумался. Проблема была сложнее, чем конфликт с шаманом. Там можно было найти компромисс — выделить место для обрядов, и дело с концом. Здесь же сталкивались не веры, а целые миры — старый, уходящий, и новый, наступающий.