— Загружайте, — сказал я.

Кочегары забросили уголь, и через несколько минут из трубы повалил густой белый пар. Машина застучала, зашипела, и «Прогресс» медленно двинулся по рельсам.

Сначала шли на малом ходу, привыкая к управлению. Паровоз слушался рычагов, колёса крутились ровно, без рывков. Обручев, стоявший на площадке, что-то кричал, размахивал руками, но я не слышал слов — только стук колёс, свист пара, гул машины.

На первой версте прибавили ходу. Паровоз рванул вперёд, и я почувствовал, как ветер бьёт в лицо, как земля уходит из-под ног. Люди, стоявшие вдоль путей, кричали, махали шапками, и этот крик, смешанный со стуком колёс и свистом пара, казался мне песней. Песней победы.

Мы проехали пять вёрст, потом десять. Паровоз шёл ровно, уверенно, и я думал о том, что этот день изменит всё. Золото, лес, руда, люди — всё пойдёт быстрее. Война, если она придёт, будет другой. Потому что время теперь на нашей стороне.

На пятнадцатой версте мы остановились. Обручев спрыгнул на землю, проверил котёл, колёса, сцепки. Всё было в порядке.

— Работает! — закричал он, и лицо его было мокрым от слёз. — Работает!

Я хлопнул его по плечу, и мы поехали обратно.

Вернувшись в город, я поднялся на стену. Солнце клонилось к закату, и лучи его золотили крыши домов, шпиль собора, минарет, мачты кораблей. В порту суетились грузчики, на верфи стучали молоты, на станции пыхтел «Прогресс», готовясь к первому рабочему рейсу.

Луков подошёл, встал рядом.

— Теперь у нас есть дорога, — сказал он. — И паровоз.

— Теперь есть, — ответил я.

— Англичане вернутся. Ты думаешь, мы готовы?

Я посмотрел на запад, туда, где за горизонтом прятались вражеские корабли. Потом на восток, туда, где уходили рельсы, связавшие нас с золотом и рудой.

— Готовы, — сказал я. — Мы всегда готовы.

Внизу, на площади, зажглись огни. Люди выходили из домов, шли к станции, где уже собирался народ. Сегодня был праздник, и я не мог его пропустить.

Я спустился со стены и пошёл в толпу. Елена ждала меня у ворот, и мы вместе направились к станции. Там уже играла музыка, плясали, пели. Обручев стоял у паровоза, что-то рассказывал, показывал, и люди слушали, раскрыв рты.

Мы остановились у края платформы, и я смотрел на это море лиц, на этот праздник, на этот город, который мы построили своими руками.

— Знаешь, — сказала Елена, — я никогда не думала, что доживу до такого. Чтобы железная дорога, паровоз, корабли… И всё это здесь, на краю света.

— Мы сами построили этот край, — ответил я. — И сами будем его защищать.

Она взяла меня за руку, и мы долго стояли так, молча, глядя на огни, на людей, на уходящие в темноту рельсы.

Поздно ночью, когда праздник кончился, я вернулся в кабинет. На столе лежало письмо Ван Линя, которое я перечитывал в сотый раз. Китайские купцы идут к нам. Прямые поставки налажены. Английская блокада будет неэффективна.

Я сложил письмо, убрал в ящик и подошёл к карте. Тихий океан, наши берега, пути вражеских эскадр. Мы были готовы. Мы были сильны. Мы были вместе.

Внизу, в городе, затихали последние голоса. Где-то стучал молот — рабочие на верфи не могли успокоиться даже ночью. На станции пыхтел паровоз, остывая после первого пробега. Жизнь продолжалась.

Я погасил лампу и вышел на балкон. Ночь была тёплой, звёздной, пахло морем и цветущими травами. Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Рельсы, уходящие на восток, слабо поблёскивали в лунном свете.

Летняя жара спала, уступив место мягкому золотому свету, который разливался над холмами, окрашивая листву дубов в багрянец, а траву на склонах — в густую охру. В такие дни город казался мне не просто поселением на краю света, а чем-то большим — укоренившимся, настоящим, живущим своей, особенной жизнью.

Я сидел в кабинете, просматривая утренние донесения, когда Елена вошла без стука. Это было на неё не похоже — она всегда стучала, даже в нашем доме, соблюдая тот порядок, который сама же и установила. Я поднял голову и увидел, что лицо её бледно, а руки сжаты в кулаки. Сердце на мгновение пропустило удар — за годы в этом времени я привык ожидать худшего от любого неожиданного события.

Она подошла к столу, остановилась, и я заметил, как дрожат её пальцы. В глазах стояло что-то, чего я не мог разобрать, — страх пополам с радостью, или радость, приправленная страхом. Она молчала, и это молчание длилось всего несколько секунд, но мне показалось, что прошла вечность.

— Павел, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Я беременна.

Мир вокруг меня не рухнул, не перевернулся, не изменился ни на мгновение. За окном по-прежнему светило солнце, в порту кричали чайки, где-то в городе стучал молот. Но что-то внутри сместилось, сдвинулось с места, и я почувствовал, как это смещение разливается по всему телу, наполняя его теплом.

Я встал из-за стола, обошёл его и взял её за руки. Она была холодной, несмотря на тёплый день.

— Срок? — спросил я.

— Марков говорит — начало апреля.

Я смотрел на неё и видел не только радость, но и тот страх, который она пыталась скрыть. Страх перед родами, перед тем, что может пойти не так, перед тем, что она не справится. В этом времени роды были лотереей, где каждый третий исход мог стать последним. Я знал это, и она знала.

— Всё будет хорошо, — сказал я и вложил в эти слова всю уверенность, какую смог собрать.

Она прижалась ко мне, и я чувствовал, как её тело постепенно перестаёт дрожать. Мы стояли так несколько минут, и я думал о том, что этот ребёнок — не просто продолжение рода. Он станет связующим звеном между двумя мирами: тем, который я помнил, и тем, который строил здесь. Кровная связь с этой землёй, которую я до сих пор, несмотря на все прожитые годы, считал чужой.

Весть о беременности разнеслась по городу быстрее, чем я ожидал. Елена рассказала только отцу Петру и Маркову, но к вечеру уже вся Ратуша знала, а к утру следующего дня — весь город. Луков, войдя в кабинет с утренним докладом, вместо привычного «здравия желаю» молча положил на стол свёрток, перевязанный бечёвкой.

— Что это? — спросил я.

— Бабка моя, царствие ей небесное, говорила, что младенцу для крепости нужна рубаха из льна, что первый снег перезимовал. — Он кашлянул, пряча глаза. — Тут набралось. Елена Ивановна сошьёт.

Я развернул свёрток. Тонкое полотно, мягкое, почти прозрачное на просвет. Лён, действительно, был необыкновенной выделки. Я поднял глаза на Лукова, но тот уже смотрел в окно, делая вид, что изучает погоду.

— Спасибо, Андрей Андреич.

— Пустое, — буркнул он. — Вы бы лучше распорядились, чтобы Маркову аптеку пополнили. У него там травы нужные, говорят, для родовспоможения.

— Уже распорядился.

— Ну и ладно.

Он вышел, а я остался сидеть, глядя на льняное полотно. Такие вещи не дарят просто так. Луков, прошедший две войны, видевший смерть столько раз, что перестал её бояться, нашёл в себе силы пойти к бабке за советом, найти ткань, завернуть, принести. Для него, для человека, который всю жизнь носил форму и не признавал сантиментов, это было больше, чем просто подарок.

Следующие дни прошли в хлопотах, которых я не ожидал. Елена, несмотря на мои уговоры, продолжала работать в школе — учила детей, проверяла тетради, готовила уроки. Я пытался убедить её отдохнуть, но она только отмахивалась.

— Если я сяду сложа руки, — говорила она, — то начну думать о том, что может случиться. А этого мне нельзя.

Марков, который стал захаживать к нам почти каждый день, сначала ворчал, но потом смирился. Он проверял давление, слушал сердцебиение, давал настойки и советы. Я ловил себя на том, что изучаю его лицо после каждого осмотра, пытаясь угадать, всё ли в порядке. Марков, заметив это однажды, усмехнулся.

— Павел Олегович, вы на меня так смотрите, будто я приговор выношу. Всё хорошо. Беременность идёт нормально.