— А что, если создать школу, где будут учить и вашему языку, и вашим традициям? — предложил я. — Смешанную. Чтобы дети знали и русский, и китайский, и историю предков.

Ван Линь поднял голову, и в глазах его мелькнула надежда.

— Это возможно?

— Почему нет? У нас есть учителя из вашей общины. Есть книги на китайском, вы сами привозили. Если старики будут учить детей тому, что знают, а русские учителя — тому, что нужно для жизни, может, они найдут общий язык.

— А школа? Где?

— Можно пристроить к коллегиуму отдельный класс. Или даже целое здание, если понадобится. Я поговорю с Обручевым, он прикинет.

Ван Линь долго молчал, потом поклонился.

— Вы очень мудрый человек, господин Рыбин. Я расскажу старейшинам. Думаю, они согласятся.

— Только с одним условием, — добавил я. — Школа должна быть добровольной. Никто не заставляет детей учить китайский, если они не хотят. Но и тем, кто хочет, надо дать такую возможность.

— Согласен, — кивнул Ван Линь.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя на карту города, висевшую на стене. Мы росли, и с каждым днём проблем становилось всё больше. Но это были проблемы жизни, а не смерти. И это радовало.

Через две недели в дубовой роще устроили большой праздник. Индейцы пригласили всех — русских, китайцев, мексиканцев, мормонов. Токеах сам обошёл город и приглашал каждого, кто попадался на пути.

— Приходите, — говорил он. — Посмотрите, как мы молились раньше. Это не страшно, это красиво.

Я пришёл с Еленой. Мы сели на траву, на расстеленные шкуры, и смотрели на действо. Шаманы пели, били в бубны, танцевали вокруг костра. Индейцы водили хороводы, дети бегали и смеялись. Пахло дымом, жареным мясом и травами.

Рядом сидели русские купцы, которые ещё месяц назад кричали, что это бесовство. Теперь они жевали мясо и кивали в такт музыке. Китайцы принесли свои угощения, мексиканцы — текилу. Мормоны стояли в сторонке, но смотрели с интересом.

— Красиво, — сказала Елена. — По-своему, но красиво.

— Да, — согласился я. — Это их культура. Она не хуже нашей, просто другая.

Токеах подошёл к нам, сел рядом. Он был без боевой раскраски, в простой рубахе, но на груди висел крест.

— Ты доволен? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Сегодня все вместе. Русские, индейцы, китайцы. Как одна семья.

— Это только начало, — сказал я. — Пройдут годы, и наши дети уже не будут делить друг друга на своих и чужих. Они будут просто людьми.

Он кивнул, и мы замолчали, глядя на танец.

Вечером, когда костры догорели и люди разошлись, мы с Еленой шли обратно в город. Луна светила ярко, пахло цветущими травами.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что здесь, на краю света, жизнь будет скучной и однообразной. А она всё время удивляет.

— Это потому, что мы строим её сами, — ответил я. — Не ждём, что кто-то придёт и сделает за нас.

Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше.

На следующий день я пришёл к Обручеву. Инженер сидел над чертежами, как всегда перепачканный чернилами и маслом.

— Григорий Васильевич, есть дело.

— Слушаю, Павел Олегович.

— Нужно построить ещё одно здание. При коллегиуме. Китайскую школу.

Он поднял бровь.

— Китайскую? Зачем?

— Чтобы учили детей своему языку и традициям. Старики жалуются, что молодёжь забывает корни.

Обручев задумался, потом кивнул.

— Можно. Место есть, материалы тоже. Людей наймём. Но зачем это вам? Вы же хотите, чтобы все говорили по-русски.

— Хочу. Но не ценой потери своей культуры. Человек должен знать свои корни, чтобы понимать, кто он. Иначе он станет пустым местом.

Инженер усмехнулся.

— Вы странный человек, Павел Олегович. Думаете о таких вещах, о которых другие и не задумываются.

— Потому и живём, — ответил я. — Потому и строим.

Через месяц школа была готова. Небольшое деревянное здание с резными наличниками, сделанными китайскими мастерами, стояло рядом с коллегиумом. На открытие пришли все старейшины китайской общины, молодые люди в европейских костюмах и девушки в традиционных платьях.

Ван Линь произнёс речь. Он говорил о важности знаний, о том, что дети должны учиться и у предков, и у новых учителей. Старики кивали, молодёжь слушала внимательно.

Я тоже сказал несколько слов.

— Вы живёте в этой земле, — говорил я. — Она стала вашим домом. Но помните, откуда вы пришли. Ваш язык, ваша культура, ваши традиции — это ваше богатство. Не теряйте его. Учите детей, передавайте им то, что знаете сами. А они передадут своим детям. И так будет всегда.

Люди захлопали. Даже отец Пётр, стоявший в стороне, кивнул одобрительно.

Вечером мы сидели на балконе Ратуши — я, Елена, Луков, Обручев, Токеах, Ван Линь. Пили чай, смотрели на закат. Закат догорал, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в дубовой роще снова запели индейцы, в китайском квартале зажглись фонарики, на площади играли дети. Жизнь продолжалась, и это было главное.

Конец весны выдался на редкость тёплым. Солнце поднималось над океаном рано, и уже к восьми утра его лучи заливали город, заставляя стёкла домов сверкать, а мостовые — отдавать накопившееся за ночь тепло. Я сидел на веранде своего дома, пил утренний чай и смотрел, как Елена возится в маленьком садике, который она разбила за домом. Она полола грядки с какими-то травами, что-то напевала, и в этом было столько мира, что я почти поверил: всё хорошо, всё спокойно, всё идёт как надо.

Почти.

Потому что где-то внутри, в самом глухом уголке сознания, жило беспокойство. Оно не проходило уже несколько недель, с тех пор как мы получили известия о том, что в Европе опять неспокойно. Франция, Бельгия, Польша — везде что-то происходило, везде гремели выстрелы и рушились троны. Император Николай, как я знал из своей прошлой жизни, только что подавил польское восстание, и теперь вся Европа смотрела на Россию с тревогой и ненавистью.

Англия, как обычно, стояла за спинами всех недовольных и натравливала их друг на друга.

Я допил чай, поставил кружку на стол и потянулся за папкой с отчётами, которые принёс вчера вечером Луков. Строительство железной дороги шло полным ходом — рельсы уже подошли к предгорьям, оставалось проложить последние пять вёрст до приисков. Обручев докладывал, что паровоз, над которым бились братья Петровы, почти готов, и к концу лета можно будет провести первый пробный рейс. Город рос, в порту теснились суда под разными флагами, на рынках торговали, в школе учились дети, в мастерских стучали молоты.

Всё было хорошо. Слишком хорошо.

Я отложил бумаги и поднялся. Надо было пройтись по городу, посмотреть, как идут дела, поговорить с людьми. Елена, заметив моё движение, подняла голову от грядок и улыбнулась.

— Уходишь?

— Да. Дела.

— Вернёшься к обеду?

— Постараюсь.

Я поцеловал её в макушку, взял фуражку и вышел со двора. Улицы уже жили своей обычной жизнью. Лавочники открывали ставни, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик — разносчик воды предлагал свой товар. На перекрёстке двое казаков о чём-то спорили с китайским купцом, но спорили мирно, без крика, просто не могли сойтись в цене.

Я прошёл к порту. Здесь было шумно, людно, пахло смолой и рыбой. У причалов разгружались два американских брига, один мексиканский парусник и наш «Пионер», который сейчас использовали как буксир и грузовое судно. Обручев уже строил второй пароход, но тот будет готов только к осени.

На пирсе меня окликнул Рогов. Полковник был в парадной форме, с шашкой на боку, и выглядел озабоченным.

— Павел Олегович, доброе утро.

— И вам не хворать, Пётр Иванович. Что-то случилось?

— Да так… — он замялся. — Вчера вечером в порт зашёл корабль из Бостона. Капитан — старый знакомый, торгует с нами уже второй год. Он рассказал, что в Штатах сейчас неспокойно. Президент Джексон грозит Англии войной из-за Орегона, а англичане, говорят, стягивают флот к тихоокеанскому побережью.