— Не приведут. У них сейчас нет сил для большой войны. Это будет блокада. И диверсии. А мы будем ждать.

— Чего?

— Времени. Пока они не поймут, что взять нас нельзя.

Рогов промолчал, но я видел, что он не верит. Впрочем, это было неважно. Главное — чтобы он делал своё дело. А своё дело он знал.

Я обошёл все посты, проверил склады, поговорил с людьми. Везде было одно и то же — работа кипела, но напряжение висело в воздухе. Люди знали, что англичане не оставят попыток, знали, что ночной пожар — только начало. И готовились.

К полудню я вернулся в Ратушу. Елена ждала меня в кабинете, бледная, но спокойная. На столе стоял остывший чай и тарелка с хлебом.

— Ты не ел со вчерашнего дня, — сказала она, и в голосе её слышалась не просьба, а требование.

— Потом.

— Сейчас.

Она поставила передо мной тарелку, и я, не споря, взял хлеб. Есть не хотелось, но я знал — она не уйдёт, пока я не съем.

— Что будет теперь? — спросила она, когда я откусил первый кусок.

— Будем строить. Воевать. Ждать.

— А потом?

Я посмотрел на неё. В её глазах был страх, но не за себя — за меня, за всех нас. Я взял её за руку.

— Потом мы победим.

Она не ответила, только прижалась ко мне, и мы так стояли у окна, глядя на море, где на горизонте уже смутно угадывались тени вражеских кораблей.

Вечером я снова был на стене. Луков стоял рядом, молчал. Токеах прислал донесение — корабли приближаются, завтра на рассвете будут в виду гавани. Я смотрел в темноту и думал о том, что эта ночь — последняя перед бурей.

— Уйдут? — спросил Луков.

— Нет. На этот раз не уйдут.

— Тогда будем биться.

Я кивнул. Внизу, в городе, горели редкие огни. Люди спали, не зная, что завтра им, возможно, придётся взяться за оружие. Я не стал их будить. Пусть отдохнут перед боем.

Ночь тянулась долго. Я не спал, смотрел на море, где в темноте прятались вражеские корабли, и думал о том, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.

На рассвете, когда солнце только поднялось над холмами, на рейде показались первые силуэты. Три фрегата, выстроенные в линию, шли к бухте. За ними, чуть поодаль, двигался линейный корабль — тот самый, что мы видели месяц назад.

— Идут, — сказал Луков.

— Вижу.

Я поднял руку, и на батареях замерли. Пушки смотрели в море, люди ждали команды.

Корабли подходили медленно. Полмили. Четверть мили. Ещё ближе.

— Огонь? — спросил Рогов.

— Жди.

Корабли остановились в трёхстах саженях от берега. С флагмана спустили шлюпку. В ней — офицер, тот же, что и в прошлый раз. Шлюпка подошла к пирсу, офицер поднялся на берег.

— Господин Рыбин, — сказал он, подходя. — Я принёс вам послание.

— Не надо, — ответил я. — Я знаю, что там написано. Сдаться, уйти, отдать верфь. Ответ тот же — нет.

Он побледнел.

— Вы не понимаете. У нас приказ.

— У меня тоже приказ. Защищать этот город.

Он хотел что-то сказать, но я повернулся и ушёл со стены. За моей спиной замерли пушки, готовые к бою. Люди, застывшие у орудий, ждали только слова.

Я остановился на краю пирса, глядя на английские корабли. Они были так близко, что я различал фигуры матросов на палубах, видел, как сверкает на солнце медь пушек.

— Пусть знают, — сказал я, не оборачиваясь, — что мы не сдадимся.

Рогов отдал приказ. Первый залп грянул, когда солнце поднялось над горизонтом, и ядро взметнуло фонтан воды у самого борта флагмана. Предупреждение. Последнее.

Корабли не двинулись. Они стояли, и я видел, как на палубах суетятся офицеры, как матросы хватаются за орудия. Но выстрела не последовало. Они ждали.

Мы ждали тоже.

День тянулся медленно. Корабли не уходили, но и не нападали. Они словно чего-то ждали. Может быть, подкрепления. Может быть, сигнала от диверсантов, которые не вернулись.

К вечеру на флагмане подняли сигнал. Корабли начали разворачиваться, медленно, нехотя, словно им не хотелось уходить.

— Уходят, — сказал Луков.

— Уходят, — подтвердил я.

— Но вернутся.

Я не ответил. Я смотрел, как английские корабли тают в вечерней дымке, и думал о том, что эта битва — только первая. Настоящая война ещё впереди.

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили на улицы, смотрели в море, шептались. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто молчал.

Я спустился со стены и пошёл к верфи. Там, среди пепелища, уже работали люди. Они разбирали обгоревшие брёвна, расчищали место для нового эллинга. Работа шла медленно, но шла.

Обручев, увидев меня, подошёл.

— Через месяц построим новый эллинг, — сказал он. — А через два — спустим второй пароход.

— Хорошо.

— Англичане вернутся?

— Вернутся.

— Мы будем готовы.

Я кивнул и пошёл дальше. К складам, где пересчитывали уцелевший лес. К батареям, где Рогов проверял пушки. К лазарету, где Марков боролся за жизнь раненых. К дому, где Елена ждала меня, не смыкая глаз.

Всю ночь я ходил по городу, и люди, встречавшиеся мне, смотрели в глаза, и в их взглядах я читал одно и то же. Мы не сдадимся. Мы выстоим. Мы победим.

На рассвете, когда солнце снова поднялось над океаном, я стоял на стене и смотрел в пустое море. Корабли ушли, но я знал — они вернутся. И когда они вернутся, мы встретим их. Потому что этот город — наша земля. Наш дом. Наша жизнь.

Август пришёл в Калифорнию сухой и знойный. Солнце висело над холмами белым раскалённым шаром, выжигая траву на склонах до жёлтой соломы, и воздух над долиной дрожал, как над раскалённой печью. Но работа не останавливалась. С того рассвета, когда английские корабли ушли за горизонт, город жил одной мыслью — восстановить, построить, укрепиться.

Я каждое утро поднимался на стену и смотрел на восток, туда, где за предгорьями, среди дубовых рощ и каменистых осыпей, тянулась стальная нитка нашей железной дороги. Обручев обещал закончить последний участок к концу июля, но пожар на верфи отвлёк людей, пришлось снимать рабочих с путей, чтобы разбирать завалы и строить новый эллинг. Теперь дорога была готова только к середине августа.

Но она была готова.

Я спустился со стены и направился к восточным воротам. Утро только начиналось, но улицы уже наполнились привычным шумом. Лавочники открывали ставни, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик — разносчик воды предлагал свой товар. На перекрёстке двое казаков о чём-то спорили с китайским купцом, но спорили мирно, без крика. Город залечивал раны.

У ворот меня догнал Луков. Штабс-капитан за лето осунулся, под глазами залегли тени, но шаг его был всё так же твёрд, а взгляд цепок. Он молча поравнялся со мной, и мы вместе вышли за городскую черту.

Дорога на восток была уже не той, что год назад. Вдоль тракта выросли новые хутора, поля пшеницы и кукурузы тянулись до самого подножия холмов. Татары, поселившиеся здесь два года назад, развели отары овец, и по склонам брели белые пятна, похожие на облака, застрявшие в траве. Мормоны, получившие землю на восточной границе, поставили добротные дома из местного камня, и над их посёлком вился дымок кузницы. Бригам Янг, старейшина, встречался мне в городе раз в неделю, покупал соль и гвозди, и в глазах его я видел не благодарность — уважение.

Мы шли молча. Я знал, что Луков думает о том же, о чём и я: сможет ли дорога работать, хватит ли у нас людей, чтобы её защищать, не станет ли она мишенью для англичан. Но говорить об этом вслух не хотелось.

За последним хутором дорога ныряла в дубовую рощу, и здесь начиналась железная дорога. Первые рельсы, уложенные ещё два года назад, уходили вперёд, к предгорьям, где среди скал и осыпей лежали наши прииски. Шпалы были тёмными от креозота, рельсы блестели на солнце маслянистым блеском. Я остановился, провёл рукой по стальной полосе. Металл был горячим, нагретым за ночь, но гладким, без заусенцев. Гаврила с братьями Петровыми сделали своё дело.