Я нахмурился.

— Точно?

— Точно. Мои люди перехватили одного гонца. Потрепали немного, он и раскололся. Американский агент был у Чёрного Волка ещё до того, как эскадра вошла в бухту. Обещал горы оружия, если те ударят нам в спину, когда начнётся бомбардировка.

Вечером, когда город затих и только редкие огни светились в окнах, мы собрались в моём доме. Луков, Обручев, Марков, Рогов, Токеах, отец Пётр. Все, кто строил эту колонию, кто проливал за неё кровь, кто верил в неё.

— Мы выжили, — начал я без предисловий. — Спасибо императору, адмиралу Головнину и всем нам. Но это не конец. Это начало. Теперь мы должны стать такими, чтобы нас нельзя было просто так стереть с лица земли. Чтобы любая попытка напасть на нас обходилась дороже, чем выгода от этого нападения.

— Что ты предлагаешь? — спросил Обручев.

— Укрепляться. Строить заводы, дороги, корабли. Учить людей, искать союзников, копить золото. Мы должны стать не просто колонией, а государством. Маленьким, но сильным. Таким, с которым будут считаться.

— А император? — осторожно спросил отец Пётр. — Не сочтёт ли он это сепаратизмом?

— Император сам сказал: станьте чем-то большим. Он дал нам карт-бланш. Теперь наша задача — не подвести.

Тишина повисла над столом. Каждый думал о своём. О мёртвых, которые не дожили до этого дня. О живых, которым предстоит строить будущее. О врагах, которые затаились за горизонтом.

Первым поднялся Токеах. Индеец посмотрел на меня своим немигающим взглядом.

— Мои люди останутся с тобой. Мы строили этот город вместе. Мы будем его защищать вместе.

— Спасибо, Токеах.

Он кивнул и сел. Остальные тоже зашевелились, заговорили, планы и идеи посыпались как из рога изобилия. Обручев предлагал строить новые цеха, Марков — открывать лечебницы, Луков — укреплять стены, Рогов — учить ополчение.

Я слушал, и внутри разливалось тепло. Не от вина — от понимания, что эти люди не бросят дело, не разбегутся при первой опасности. Они будут строить. Будут воевать. Будут жить.

Поздно ночью, когда все разошлись, я вышел на крыльцо. Ночь была тёплой, звёздной, пахло цветущими травами и морем. Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Жизнь шла своим чередом.

Пять лет. Пять лет с того дня, как англо-американская армада ушла за горизонт, оставив нас доживать свой век на краю света. Пять лет, как я стоял на этой стене и смотрел вслед уходящим кораблям, не зная, вернутся ли они, и гадая, сколько ещё нам отпущено. Начинались тридцатые, грозящие стать для нашей страны серьёзными изменениями.

Утро ворвалось в комнату вместе с криками чаек и запахом свежего хлеба из пекарни на углу. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в высокий потолок своего кабинета, который за эти годы превратился в нечто среднее между штабом и жилой комнатой. Впрочем, теперь у меня был отдельный дом. Настоящий. Двухэтажный особняк из красного кирпича, с балконом, выходящим на главную площадь, и черепичной крышей, которую местные умельцы научились делать из местной глины. Нам удалось отойти от идеи строительства старых домов, какие были в Сибири и Форт-Россе, а это большой шаг, с какой стороны ни посмотри.

Я поднялся, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отражался человек, которого я сам с трудом узнавал. Четвёртый десяток уже давно вошёл в свои владения. Морщины всё больше углублялись у глаз, ещё немного — и можно будет встречать седину на висках. Но взгляд оставался прежним: цепким, холодным и оценивающим. Я приобрёл его ещё в прошлой жизни, до того как меня сбила грохочущая тарантайка, и не смог избавиться сейчас.

Накинув одежду, вышел на балкон. Город лежал передо мной как на ладони. Пять лет назад она больше напоминала разросшуюся деревню, кое-как окружённую частоколом, кузница, домна, тотальные опасения за будущее, за каждый новый день.

Сегодня же это был самый настоящий город. Широкие мощёные улицы расходились лучами от центральной площади, где высилось здание Ратуши — трёхэтажный особняк в стиле русского классицизма, с колоннами и шпилем, на котором развевалось сразу несколько флагов. Наряду с привычным российским триколором трепетался знакомый флаг Русско-Американской компании и наш, колониальный. Хотя от каждого народа поступало желание создать всё новые флаги, каждой общине, но я отказывал по всем предложениям.

Дома вдоль улиц были уже не бревенчатые, а кирпичные: двух- и трёхэтажные, с черепичными крышами, ставнями, палисадниками. Кое-где виднелись вывески на русском, но с вкраплениями испанского, английского и даже китайских иероглифов: «Торговый дом братьев Соколовых», «Аптека Маркова и сыновья», «Кузница Гаврилы — лучшие топоры во всей Калифорнии», «Чай и шёлк — Ван Линь и компания».

В центре, чуть в стороне от Ратуши, сиял золотыми куполами православный собор. Отец Пётр настоял, чтобы строили на совесть, и теперь его колокольный звон собирал прихожан по воскресеньям со всего города. Рядом, на соседней улице, виднелся минарет для татар и башкир, которых среди переселенцев было значительно. Император сдержал слово: люди шли. Крестьяне, мастеровые, отставные солдаты — все, кому не нашлось места в родных губерниях, ехали за океан в поисках лучшей доли.

— Красиво, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Луков стоял в дверях, ведущих на балкон, с неизменной трубкой в зубах. Штабс-капитан постарел, поседел, осунулся, но глаза горели всё тем же молодым огнём. Форма на нём была уже не та, потрёпанная, а новая, с иголочки, сшитая по образцу регулярных частей, но с нашими нашивками.

— Заходи, Андрей Андреич. — Я махнул рукой, приглашая его встать рядом.

Он вышел на балкон, опёрся на перила, долго смотрел на город, потом перевёл взгляд на бухту.

— Десять тысяч, — сказал он задумчиво. — Десять тысяч человек. Когда мы начинали, у нас было в сотню раз меньше и мы молились, чтобы следующее утро наступило как можно раньше.

— А теперь у нас свой город, своя армия, свой флот, — закончил я. — И свои проблемы.

— Проблемы всегда были, — усмехнулся Луков. — Просто раньше они решались пулей, а теперь… — Он махнул рукой в сторону города. — Теперь вон бумаги пишем.

Я усмехнулся в ответ. Луков не любил бумажную работу, но терпел, понимая, что без неё никак.

— Ладно, — сказал я, отворачиваясь от перил. — Пойдём пройдёмся. Посмотрим, чем живёт наш «Город на холме».

Мы спустились вниз, вышли на улицу. Утро было ранним, но город уже проснулся. Лавки открывались, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик — разносчик воды предлагал свой товар.

Первым делом я направился к рынку. Он занимал целый квартал рядом с портом — шумный, пёстрый, многоязычный. Здесь торговали всем, что можно было продать и купить.

Русские купцы в добротных сюртуках раскладывали железные изделия. Рядом мексиканцы в широкополых шляпах предлагали кожи, вяленое мясо, бобы. Индейцы из племён, признавших нашу власть, приносили шкуры, рыбу, целебные травы. А в дальнем углу, под навесом, обосновались китайцы. Ван Линь, почтенный старик с длинной седой бородой, раскладывал на прилавке шёлк, фарфор, чай в резных шкатулках.

— Павел Олегович! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Ко мне спешил молодой парень в форме городской стражи — недавний переселенец, сын плотника, уже успевший стать помощником Лукова за отвагу и стойкость.

— Там это… — запыхавшись, начал он. — В порту проблема. Китайцы и мексиканцы… Не поделили что-то. Чуть до драки не дошло.

Луков крякнул, но я жестом остановил его:

— Идём.

Порт встретил нас запахом смолы, рыбы и солёной воды. Причалов стало больше — теперь их было пять, и у каждого теснились суда. Русские шхуны, американские бриги, мексиканские парусники, даже один китайский джонк, рискнувший пересечь океан. Грузчики сновали по сходням, таская тюки, бочки, ящики.

В центре свары, у склада, принадлежавшего Ван Линю, стояли две группы людей. С одной стороны — китайцы в синих куртках, с другой — мексиканские грузчики в пёстрых пончо. Кричали, размахивали руками, но до драки пока не дошло — вмешались двое стражников, встав между ними.