— Я предлагаю следующее, — Головнин встал и подошёл к карте. — Сегодня мы подписываем меморандум о взаимном признании статус-кво. Английская и американская эскадры покидают бухту. Русская эскадра остаётся здесь на месяц для «дружественного визита» и помощи в восстановлении колонии. Никаких претензий, никаких требований репараций, никаких обвинений в пиратстве. Все споры решаются дипломатическим путём в столицах. Согласны?

Хотэм посмотрел на Уокера. Тот пожал плечами — выхода не было. Английский адмирал тяжело поднялся, подошёл к столу и, не глядя на меня, протянул руку Головнину.

— Согласен.

Рукопожатие состоялось. Я выдохнул. Но это было только начало.

Второй день переговоров оказался тяжелее первого. Хотэм, подписав меморандум, вдруг заявил, что не может уйти, не убедившись в боеспособности русского флота. Мол, если русские корабли так хороши, пусть докажут это на учениях. А заодно и английские офицеры посмотрят, с кем имеют дело. Головнин усмехнулся, взглянул на меня, и я понял — это ловушка. Но не для нас.

— Хорошо, — сказал адмирал. — Завтра в полдень. Учения. Ваши офицеры — в качестве наблюдателей.

На следующий день бухта наполнилась кораблями, но теперь они не угрожали, а демонстрировали силу. Русская эскадра — восемь вымпелов, от фрегатов до линейных кораблей — выстроилась в кильватерную колонну. Англичане и американцы сгрудились на рейде, наблюдая в подзорные трубы.

Я стоял на стене рядом с Головниным, который лично руководил учениями.

— Смотрите, Павел Олегович, — сказал он, передавая мне трубу. — Сейчас будет самое интересное.

Корабли начали манёвр. Они разворачивались, перестраивались, меняли галсы с такой слаженностью, будто танцевали. А потом началась стрельба.

Залпы гремели один за другим, ядра вздымали фонтаны воды точно в расчётных точках. Расчёты работали как часы — заряжание, наводка, выстрел. Минутой позже на мачтах взвились сигнальные флаги, и колонна, словно единый организм, развернулась бортом к условному противнику.

Я глянул в сторону английской эскадры. Даже без трубы было видно, как суетятся на палубах офицеры, как переглядываются матросы. Хотэм стоял на мостике своего флагмана, вцепившись в поручни, и лицо у него было такое, будто он только что проглотил собственную шпагу.

— Они поняли, — тихо сказал Головнин. — Наши пушки наведены на их флагманы. Один залп — и эскадра обезглавлена.

Я опустил трубу. Адмирал был прав. Восемь русских кораблей стояли так, что их орудия смотрели прямо в борта английских и американских фрегатов. Это была не демонстрация — это было предупреждение. Самый веский аргумент в любых переговорах.

— Они не ожидали, — сказал я.

— Никто никогда не ожидает, — усмехнулся Головнин. — В этом и есть наше преимущество.

Третий день прошёл в написании и переписывании меморандума. Каждая фраза выверялась, каждое слово взвешивалось. Хотэм пытался протащить пункт о праве досмотра русских судов в Тихом океане — Головнин вычеркнул его, даже не обсуждая. Уокер требовал признать доктрину Монро — получил отказ и намёк на то, что США могут лишиться права торговли с колонией.

К вечеру документ был готов. Ни мира, ни войны — просто констатация факта: статус-кво сохраняется. Русская Гавань остаётся русской. Англичане и американцы уходят. Все претензии откладываются до лучших времён.

— Это не договор, — сказал Хотэм, подписывая. — Это перемирие.

— Война — тоже перемирие, — философски заметил Головнин. — Просто более кровавое. Никто из нас не способен закончить войну окончательно, и только Господу это будет доступно.

Англичанин усмехнулся, убрал перо в футляр и, не прощаясь, вышел.

Мы остались одни. Я, Головнин, Луков и Рогов, который, несмотря на рану, настоял на присутствии.

— Спасибо, Василий Михайлович, — сказал я, когда дверь за англичанами закрылась. — Вы спасли нас.

— Не меня благодарите, — адмирал устало потёр переносицу. — Государя. Он получил ваше письмо и приказал мне сниматься с якоря ещё до того, как вы покинули Петербург. Он знал, чем это кончится.

— Знал?

— Знал. Доктрина Монро, английские интриги, американская экспансия… Это было лишь вопросом времени. Император ждал момента, когда можно будет вмешаться, не начиная большой войны. Ваше поселение стало идеальным поводом. — Головнин развернул карту, лежавшую на столе. — Смотрите. Англия сейчас не готова воевать. После Наполеона они выдохлись, экономика в упадке, армия сокращена. Им нужен мир, чтобы переварить победу. Ещё лет десять они будут заниматься Европой и колониями, но не рискнут лезть в драку с Россией из-за клочка земли в Калифорнии.

— А США? — спросил Рогов.

— А что США? — усмехнулся адмирал. — У них индейцы на востоке, спор с Англией за Орегон, слабый флот и никакой регулярной армии. Президент Монро хорош на словах, но когда доходит до дела… — Головнин развёл руками. — Они просто не готовы. Демонстрация силы сработала. Им показали, что за вами стоит империя, а не горстка авантюристов.

Я слушал и понимал, что за этим стояла не просто военная мощь, а тонкий расчёт. Император, Аракчеев, Головнин — они просчитали всё на несколько ходов вперёд. А мы были пешками в этой игре, которые вдруг оказались ферзями.

— Что теперь? — спросил Луков.

— Теперь, — Головнин поднялся, — теперь вы должны стать чем-то большим, чем просто колония. Экономическая мощь, политический вес, союзники среди соседей. Чтобы в следующий раз отстаивать свои права не пушками, а договорами и торговлей. Император на это надеется. Не подведите.

Он протянул мне руку. Я пожал её, чувствуя, как тяжесть последних дней начинает отпускать.

— Не подведём, Василий Михайлович.

Наутро флот уходил. Восемь русских кораблей, выполнивших свою миссию, поднимали паруса и готовились к обратному пути. Англичане и американцы уже скрылись за горизонтом — им здесь больше нечего было делать.

Я стоял на стене, провожая взглядом уходящие мачты. Луков, как всегда, был рядом.

— Знаешь, Павел Олегович, — сказал он задумчиво, — я ведь думал, что сегодня умру. Вчера. Когда они вошли в бухту с этими пушками… Думал, всё.

— Я тоже думал, — признался я.

— А теперь?

— А теперь… — я помолчал, глядя, как последний русский корабль огибает мыс и исчезает за горизонтом. — А теперь надо работать. Строить, растить, учить. Чтобы больше никогда не зависеть от того, придёт ли флот на помощь или нет.

Луков кивнул.

— Ты прав. Чудо, что мы выжили. Но на чудеса надеяться нельзя.

Мы спустились со стены. Внизу, в городе, уже начиналась обычная жизнь. Стучали топоры, звенели молоты, перекликались люди. Кто-то тащил доски, кто-то вёз воду, кто-то просто шёл по своим делам. Жизнь продолжалась.

Я шёл по улице и думал о том, что сказал Головнин: «Станьте чем-то большим». Легко сказать. Но как? Как из горстки поселенцев, пусть и выживших в нескольких войнах, сделать нечто, с чем будут считаться великие державы?

В порту уже разгружали последние припасы, оставленные эскадрой. Ящики с порохом, ружья, инструменты, книги — всё это теперь наше. И люди. Несколько десятков добровольцев, решивших остаться. Механики, плотники, кузнецы, даже один лекарь.

— Господин Рыбин! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Ко мне спешил Финн. Ирландец за эти дни отъелся, отмылся и выглядел почти респектабельно. Почти — потому что в глазах всё ещё горел тот диковатый огонь, который не гасили ни сытость, ни покой.

— Финн. Ты чего не отдыхаешь?

— Отдыхать буду на том свете, — отмахнулся он. — Я тут вот что думаю. Американцы ушли, но не навсегда. Они вернутся. И англичане тоже. Нам нужно знать, что у них там, за горами, за лесами. Сколько войск, какие планы, кто с кем договаривается.

— Предлагаешь стать разведчиком?

— Уже стал, — усмехнулся он. — Пока вы с адмиралами трепались, я сходил в горы. Посмотрел, послушал. Шошоны затихли, но не ушли. Они ждут. Кто-то им снова пообещал ружья. На этот раз — американцы.