— Господин правитель, мы не хотели этого. Клянусь Богом, мы не хотели.

— Я разберусь, — ответил я. — А пока… сидите тихо. И похороните своего.

В Ратуше я собрал экстренный Совет. Луков рвал и метал, требуя немедленной высылки всех мормонов. Рогов поддерживал его. Марков предлагал разобраться спокойно. Токеах молчал, но я видел в его глазах тревогу.

— Мы не знаем, кто начал, — сказал я. — Если это наши казаки виноваты — их накажем. Если мормоны — вышлем. Но рубить сплеча нельзя.

— Нельзя? — взорвался Луков. — Двое наших убиты! А ты говоришь — нельзя?

— Если мы сейчас вышлем всех мормонов, они пойдут к американцам, к мексиканцам, расскажут, что мы убиваем без суда. Это испортит нам репутацию на годы. И потом — сто двадцать человек, идущих по горам зимой, просто погибнут. Ты этого хочешь?

Луков замолчал, но видно было, что он не согласен.

— Что предлагаешь? — спросил Рогов.

— Следствие. Допросить всех, кто был там. Найти зачинщиков с обеих сторон. И судить публично, чтобы все видели — закон работает. Виру за убитых я из личного кошелька выплачу, пусть семействам в помощь будет.

— А если не найдём?

— Найдём. Токеах, твои люди умеют читать следы? Могут понять, кто стрелял, по гильзам, по положению тел?

Токеах кивнул.

— Мои охотники умеют. Если дать им время, скажут.

— Даю.

Следствие длилось три дня. Индейцы Токеаха, как заправские криминалисты, ползали по месту происшествия, собирали гильзы, измеряли расстояние, опрашивали свидетелей. Марков лечил раненых, записывая их показания. Луков допрашивал казаков, Рогов — мормонов.

К концу третьего дня картина прояснилась. Первым выстрелил казак Петров — тот самый, что был убит. Он был пьян и начал грубить мормонам. Те пытались уйти от конфликта, но Петров толкнул одного из них, потом выхватил пистоль и выстрелил. Мормон, в которого он целился, увернулся, но пуля попала в другого. Наповал.

— Что делать будем? — спросил Луков, когда я закончил.

— Судить. Публично. Незачем мне тут пьянчуг выгораживать. Мормоны от меня личное разрешение получили поселиться, законы приняли, им соответствуют. Выселить мы их можем всегда, а рубить головы по-горячке нам нельзя.

— Компенсацию? — взвился Луков. — За что? Они наши земли заняли!

— Они наши земли не занимали. Они получили разрешение. А наши люди нарушили закон. За это надо отвечать.

Суд состоялся на следующий день на главной площади. Народу собралось много — горожане, старатели, индейцы, мексиканцы. Мормоны пришли все, даже женщины с детьми. Бригам стоял в первом ряду, бледный, но спокойный.

Я зачитал приговор. Трое казаков, виновных в убийстве, приговаривались к каторжным работам на приисках сроком на пять лет. Остальных участников перестрелки наказывать не стал. В бою они защищали своих и думать времени не было. Из своей казны мне пришлось выплатить семье мормона компенсацию.

Казаки зароптали, но Луков, стоявший рядом, рявкнул на них, и они замолчали. Толпа затихла, ожидая реакции мормонов. Уж кто-кто, а он с ними взаимодействовал много, став ответственным не только за ополчение города и полицию, но и за взаимодействие с казаками.

Бригам вышел вперёд.

— Господин правитель, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Мы принимаем ваш суд. Мы не хотим мести, мы хотим мира. Но позвольте нам похоронить нашего брата по нашему обычаю. И позвольте нам жить дальше.

— Живите, — ответил я. — Земля за вами остаётся. Но запомните: закон один для всех. Нарушите — ответите.

После суда я задержал Бригама в Ратуше. Мы сидели в моём кабинете, пили чай. Он смотрел на карту на стене, на портреты, на оружие.

— У вас сильная рука, господин правитель, — сказал он. — Справедливая.

— Я стараюсь, — ответил я. — Но без помощи отца Петра не обошлось. Это он убедил меня не рубить сплеча.

— Отец Пётр? — переспросил Бригам. — Ваш священник?

— Да. Он пришёл ко мне после первого совета и сказал: «Павел Олегович, не гневитесь. Эти люди ищут Бога, как и мы. Только по-своему. Не отталкивайте их».

Бригам опустил голову.

— Ваш священник — мудрый человек. Я хотел бы поговорить с ним.

— Поговорите. Он придёт к вам завтра. Не проповедовать, а просто поговорить. Он считает, что диалог лучше вражды.

Отец Пётр действительно пришёл к мормонам на следующий день. Я не знаю, о чём они говорили, но когда священник вернулся, вид у него был задумчивый, но спокойный.

— Странные они, — сказал он. — Верят во многое из того, во что и мы верим. Но по-своему. Говорят, что Библию надо читать сердцем, а не умом. Что Бог говорит с каждым человеком напрямую. Я не согласен, но спорить не стал. Главное — они хотят мира и работы.

— А вы? — спросил я. — Вы сможете с ними ужиться?

— Смогу, — ответил он. — Если они не будут лезть к моей пастве, а я — к их. Границы надо соблюдать.

К Рождеству мормоны построили свою деревню. Несколько десятков домов, церквушка, школа, где учили детей английскому и Закону Божьему. Они расчистили поля, завели скот, купив его у города и окрестных деревень. Работали с утра до ночи, не покладая рук.

Бригам приходил в город раз в неделю — за покупками, за новостями. Иногда заходил в Ратушу, пил чай, рассказывал о жизни. Я слушал и удивлялся: эти люди, изгнанные, униженные, строили своё будущее с таким упорством, что вызывали уважение.

Отец Пётр и Бригам действительно нашли общий язык. Спорили о теологии, но без злобы. Иногда вместе молились — каждый по-своему, но рядом. Это было странное зрелище — православный священник и мормонский старейшина, стоящие на холме и глядящие на закат. Но в этом была какая-то высшая правда.

— Знаешь, Павел Олегович, — сказал мне однажды отец Пётр, — я думал, что они еретики, что их надо обращать. А теперь вижу — они просто люди. Ищущие Бога. Может, ошибаются, может, нет. Но кто мы такие, чтобы судить?

— Вы священник, — усмехнулся я. — Вам по должности положено судить.

— По должности — да. А по совести — нет. Совесть говорит: оставь их. Пусть верят как хотят. Главное — чтобы жили в мире.

Всё ближе к январю погода в Калифорнии становилась всё более и более обманчивой. Днём солнце могло припекать почти по-весеннему, заставляя сбрасывать тёплую зимнюю одежду, а к вечеру температура падала так, что лужи покрывались ледяной коркой, что вкупе с ледяным ветром с побережья выбивало из колонистов всякое желание выходить из тёплых домов. Сама Русская Гавань жила своей жизнью под звуки рабочей музыки множества людей, весёлые крики бегущих в школу детей и песни старателей, уходящих в горы за золотом. Всё шло пусть и неспешным, но своим чередом, и я даже стал свыкаться с мыслью, что зима может пройти в относительном спокойствии.

Напрасно. Слишком опрометчиво.

Утро началось с того, что в дверь постучал Луков. Не ворвался, как обычно, а именно постучал — сдержанно, официально. Это сразу насторожило. Штабс-капитан за годы привык входить без церемоний, и если он вдруг решил проявить учтивость, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Войдите, — сказал я, откладывая бумаги.

Луков вошёл, и по его лицу я понял: дело плохо. Не война, не эпидемия, не бунт, но что-то очень неприятное.

— Павел Олегович, в порт заходит фрегат. Из Петербурга. Военный.

После этой новости я был готов просто взорвать этот порт. На пять-семь торговых кораблей обязательно появлялось судно, содержащее в себе источник проблем. То появлялись мексиканцы из Сан-Франциско, то проблемные старатели, которых только под расстрел пускать. Теперь вот опять очередная проблема, которую придётся каким-то образом разруливать. В прошлой жизни часто приходилось выходить из кризисных ситуаций, и на этом я собаку съел, но сейчас они сыпались как из рога изобилия.

Я поднялся. Военный фрегат из Петербурга — это не торговое судно и не случайный визитёр. Это официальное лицо. С большой вероятностью — проверка.