К полудню мы отбили и этот штурм. Но сил больше не осталось. Я сидел на груде камней, бывшей когда-то частью стены, и смотрел, как перевязывают раненых. Их было больше, чем здоровых.

— Павел, — ко мне подошёл Виссенто. Голос его дрожал. — Всё кончено. Нам не выстоять.

Я поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

— Есть ещё один способ, — сказал я. — Рискованный. Но если сработает, мы выиграем.

— Какой?

— Парламентёр. Я пойду к Васкесу. Поговорю с ним.

— Ты с ума сошёл? Он убьёт тебя!

— Может быть. А может, и нет. Он генерал, а не палач. По крайней мере, официально. И у него есть самолюбие. Если я предложу ему то, что он захочет, он может согласиться.

— Что ты можешь ему предложить?

— Золото, — ответил я. — Много золота. И почётную капитуляцию. Он ведь хочет не просто победить, он хочет вернуться в Мехико героем. Если я дам ему такую возможность, он может её принять.

Виссенто долго смотрел на меня, потом опустил голову.

— Делай, что считаешь нужным, — сказал он. — Всё равно хуже не будет.

Я поднялся, отряхнул пыль с мундира и направился к мексиканскому лагерю. Луков пытался остановить меня, но я отмахнулся. Если суждено умереть — умру. Но попытаться стоило.

Меня перехватили в полумиле от города, когда я уже подходил к мексиканским аванпостам. Солдаты в синих мундирах окружили меня, наставив ружья.

— Я парламентёр! — крикнул я по-испански. — К генералу Васкесу! У меня важное сообщение!

Меня обыскали, забрали оружие и повели в лагерь. Генерал сидел в просторной палатке, разложив на столе карты. Это был крупный мужчина с холёным лицом и тёмными бакенбардами, одетый в расшитый золотом мундир. При моём появлении он поднял голову и усмехнулся.

— А, русский медведь собственной персоной, — сказал он. — Сдаваться пришёл?

— С предложением, — ответил я. — Выслушаете?

Он кивнул и указал на стул. Я сел.

— У вас большая армия, генерал, — начал я. — Вы можете взять город. Но это будет стоить вам ещё тысячи солдат. А может, и больше. Мы будем драться до последнего.

— Это вам ничего не даст, — пожал плечами Васкес. — Я возьму город, а вас повешу.

— Возьмёте. Но что вы получите? Груду развалин и горы трупов. В Мехико вас встретят не как героя, а как мясника, положившего столько солдат ради никому не нужной Калифорнии.

Он нахмурился, но промолчал.

— Я предлагаю другое, — продолжал я. — Мы сдаём город. Но с почётом. Вы входите, поднимаете свой флаг, объявляете о победе. Виссенто уходит в отставку и уезжает в Россию. А вы получаете золото. Много золота.

— Сколько? — спросил он, и в глазах его мелькнул интерес.

— Сто тысяч песо. Лично вам. И ещё пятьдесят тысяч — вашим офицерам. В обмен на гарантии безопасности для жителей города и для наших людей. Мы уходим с оружием, вы получаете город и золото. Все остаются при своих.

Васкес задумался. Я видел, как в нём борются долг и жадность, честолюбие и здравый смысл. Сто тысяч — это было состояние. За такие деньги можно было купить поместье, титул, всё, что угодно.

— А если я возьму город силой и заберу золото? — спросил он.

— Золота в этом городе не хватит даже на один зуб, — хохотнул я. — Оно спрятано в другом месте. Если я не вернусь, его уничтожат. Вы получите только развалины и репутацию убийцы.

Он долго молчал, барабаня пальцами по столу. Потом поднял глаза.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Завтра утром вы выходите из города с оружием. Ваши люди складывают знамёна, но сохраняют честь. Виссенто подписывает отставку. А золото… золото я получу сегодня.

— Сегодня? Как?

— Вы остаётесь здесь заложником, — усмехнулся он. — Ваши люди принесут золото. Тогда я отпущу вас, и завтра утром вы уйдёте.

Я кивнул. Другого выхода не было.

— Согласен.

Меня заперли в пустой палатке под охраной. Через час пришёл посыльный от Виссенто с запиской: «Золото собираем. Будет к вечеру». Я выдохнул. Значит, план работает.

К вечеру принесли золото. Тяжёлые мешки, набитые песком и самородками. Васкес пересчитал, довольно улыбнулся и приказал меня отпустить.

— Завтра в шесть утра, — сказал он на прощание. — Чтобы духу вашего здесь не было.

В город я вернулся затемно. Виссенто, Луков, Токеах — все ждали.

— Сработало? — спросил Виссенто.

— Сработало, — ответил я. — Завтра уходим.

Наутро мы построили остатки отряда. Триста двадцать семь человек из пятисот, пришедших в Лос-Анджелес. Остальные остались лежать в этой земле. Мы вышли из города с развёрнутыми знамёнами, с оружием в руках. Мексиканцы стояли по обе стороны дороги и молча смотрели на нас. Никто не стрелял, не кричал. Только ветер шевелил пыль на дороге.

Виссенто шёл впереди, бледный, но спокойный. Он подписал отставку и теперь был никем. Но он был жив. И его люди были живы.

Когда город остался позади, я обернулся. Над Лос-Анджелесом уже развевался мексиканский флаг. Но я знал, что это ненадолго. Васкес получил золото, но не получил ничего, кроме пустых стен. А мы получили время.

Дорога на север заняла две недели. Раненые, усталые, голодные, мы брели через горы, теряя людей от ран и болезней. Токеах нёс на себе двоих воинов, неспособных идти. Луков, сам еле живой, подбадривал отстающих. Финн, с перевязанным плечом, тащил трофейное мексиканское ружьё.

Когда показались стены Русской Гавани, я едва не упал с ног. Ворота распахнулись, и навстречу выбежали люди. Женщины плакали, обнимая мужей. Дети кричали, тыча пальцами в трофейные знамёна. Старики крестились и благодарили Бога.

Елена бросилась ко мне, обвила шею руками и разрыдалась. Я стоял, гладил её по голове и чувствовал, как уходит напряжение последних недель.

— Вернулся, — шептал я. — Вернулся.

Потом был пир. Плохой, скудный, но пир. Люди ели, пили, пели и плакали. Вспоминали погибших и радовались за живых. Виссенто сидел во главе стола, и лицо его уже не было мёртвенно-бледным. Он снова был жив.

— Что теперь? — спросил он, когда мы остались вдвоём.

— Теперь будешь жить здесь, — ответил я. — Помогать нам. Учить испанскому, рассказывать о мексиканцах. Ты нам нужен.

— А Калифорния?

— Калифорния подождёт.

Возвращение в Русскую Гавань оказалось тяжелее самого похода. Первые дни после пира я почти не выходил из дома — сказывались раны, усталость, то напряжение, что копилось неделями и теперь отпускало медленно, со скрипом, оставляя после себя опустошение. Елена ухаживала за мной, молчаливая и заботливая, и в этой тишине было что-то правильное, исцеляющее.

Город залечивал раны. Тридцать семь могил на кладбище за церковью — тридцать семь семей, потерявших кормильцев. Марков разносил лекарства раненым, Луков с утра до ночи пропадал в казармах, перестраивая поредевшие отряды, Токеах увёл своих воинов в индейский квартал, и оттуда доносился погребальный плач, длившийся три дня. Даже китайцы, обычно державшиеся особняком, приносили еду семьям погибших.

Я сидел на балконе своего дома, закутавшись в плед, и смотрел на город. Обычная жизнь текла своим чередом — стучали топоры на верфи, дымили трубы мастерских, дети бегали в школу. Виссенто поселили в небольшом доме неподалёку от Ратуши, и он уже начал приходить в себя, отъедаться, отсыпаться, но в глазах его всё ещё стояла та пустота, что бывает у людей, потерявших всё.

— Павел Олегович, — Елена вышла на балкон, неся поднос с чаем и свежими лепёшками. — Вам нужно есть. Марков сказал, что силы вернутся только с хорошей пищей.

Я взял чашку, отхлебнул горячий, слишком сладкий чай. Елена сама заваривала его каждое утро, зная мою привычку к крепкому напитку. Она садилась рядом, и мы молчали, глядя на море, на корабли в гавани, на чаек, кружащих над водой.

— Я думала о вас, — сказала она однажды. — Каждый день. Каждую ночь. Когда приходили вести о боях, когда принесли список убитых, я боялась открыть его.

— Я обещал вернуться.