— Обещания мало, — она покачала головой. — Вы могли погибнуть. И что тогда? Что стало бы с городом? С людьми?

— Город выжил бы. Луков, Рогов, Обручев — они справились бы.

— Не справились бы, — твёрдо сказала она. — Без вас это был бы другой город. Мёртвый. Не потому что вы лучше всех управляете, а потому что вы — его душа. Вы верите в него. Вы строите его не для себя, а для всех.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было лести — только правда, которую она видела по-своему, женским чутьём, не замутнённым политикой и войной.

— Вы странная женщина, Елена Ивановна, — сказал я. — Умная, смелая, красивая. И при этом — учительница в школе на краю света.

— А вы странный мужчина, Павел Олегович, — улыбнулась она. — Правитель, воин, строитель. И при этом — одинокий.

Она встала и ушла, оставив меня додумывать эту фразу. Одинокий. Да, наверное, так и было. Все эти годы я строил, воевал, руководил, но внутри оставался один. Чужой в этом времени, чужой среди людей, которые считали меня своим.

Вечером того же дня я зашёл к Виссенто. Мексиканец сидел в маленьком саду перед своим домом, грелся на заходящем солнце и курил сигару. Увидев меня, он попытался встать, но я жестом остановил его.

— Сиди, отдыхай. Наговоримся ещё.

Он кивнул, и я сел рядом на скамью. Несколько минут мы молчали, глядя, как солнце садится в океан, окрашивая небо в багровые тона.

— Ты спас мне жизнь, Павел, — сказал он наконец. — Не только мне — всем нам. Моим людям, их семьям, всем, кто остался в Лос-Анджелесе. Я твой должник навечно.

— Ты не должник. Ты друг. А друзьям не отдают долги — им помогают.

Он усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Друг… У меня никогда не было друзей. Только союзники, враги и подчинённые. А ты — друг. Странно, правда? Русский и мексиканец, разделённые океаном, верой, языком, а стали ближе, чем братья.

— Война и общее дело сближают быстрее, чем годы мирной жизни, — ответил я. — Что будешь делать дальше?

Виссенто задумался, поглаживая бороду, которая уже начинала отрастать после того, как он сбрил её в знак траура по погибшим.

— Не знаю. Возвращаться в Калифорнию нельзя — меня там повесят. В Мексике — тоже. Остаётся здесь. Если примешь.

— Приму. Ты нужен нам. Калифорнийцы, что живут в городе, доверяют тебе. Ты можешь стать их голосом в Совете.

— Голосом изгнанника, — горько усмехнулся он.

— Голосом человека, который знает, что такое потерять родину, но не потерять честь. Это дорогого стоит.

Мы помолчали ещё. Солнце почти скрылось за горизонтом, и в городе зажглись первые огни.

— Знаешь, — сказал вдруг Виссенто, — я ведь думал, что умру в том городе. Когда они пошли на последний штурм, когда стены рухнули, я стоял на площади и ждал пули. Думал: вот сейчас, сейчас всё кончится. И мне даже стало легко. Потому что не надо больше бояться, не надо надеяться, не надо выбирать.

— А потом?

— А потом ты пришёл и сказал, что есть ещё один способ. И я снова начал надеяться. Это тяжелее всего — надеяться, когда надежды нет.

Я взял его за плечо.

— Надежда всегда есть, Виссенто. Пока мы живы — есть.

Он кивнул, и мы попрощались.

Дни шли, и постепенно жизнь входила в обычную колею. Раненые выздоравливали, могилы зарастали травой, люди возвращались к работе. Обручев гнал стройку железной дороги — рельсы уже подобрались к предгорьям, и каждый день десятки рабочих укладывали новые звенья. Братья Петровы колдовали над чертежами паровоза, и Гаврила отливал для них пробные детали.

Я всё чаще ловил себя на мысли, что думаю о Елене. Не о делах, не о городе, не о войне — о ней. О том, как она поправляет выбившуюся прядь, как хмурится над детскими тетрадями, как улыбается, когда кто-то из учеников вдруг схватывает трудную тему. Мысли эти приходили некстати, отвлекали, но я перестал с ними бороться.

В одно из воскресений, когда город затихал после церковной службы, я отправился к школе. Елена сидела на крыльце с книгой в руках — редкая минута отдыха, которую она позволяла себе нечасто.

— Елена Ивановна, — окликнул я, подходя.

Она подняла голову, и на лице её мелькнуло удивление, сменившееся лёгкой улыбкой.

— Господин Правитель? Вы ко мне?

— Хочу предложить вам прогулку, — сказал я прямо. — За город, к холмам. Погода стоит хорошая, грех сидеть в четырёх стенах.

Она посмотрела на книгу, потом на небо, потом снова на меня.

— А кто же будет смотреть за детьми?

— Воскресенье, — напомнил я. — Дети с родителями. А вы — сами себе хозяйка.

Она помедлила, но потом закрыла книгу и поднялась.

— Хорошо. Только переоденусь. Ждать придётся.

— Подожду.

Через полчаса мы вышли из города. Елена была в простом тёмном платье, поверх которого накинула лёгкий плащ, — явно не предназначенном для верховой езды. У ворот уже ждали две оседланные лошади — мой жеребец и смирная кобыла, которую я выбрал специально для неё.

— Вы умеете ездить верхом? — спросил я, наблюдая, как она рассматривает лошадей с некоторой опаской.

— В экипаже — да, — призналась она. — А верхом… никогда не пробовала. В городе, где я выросла, девушкам это не полагалось.

— Значит, сегодня научитесь.

Я подвёл её к кобыле, показал, как правильно браться за луку седла, как ставить ногу в стремя. Елена слушала внимательно, но когда пришло время садиться, замерла в нерешительности.

— А вдруг упаду?

— Не упадёте, — я взял её за талию, приподнял и помог устроиться в седле. Она ахнула, вцепилась в гриву, но когда оказалась на месте, выдохнула и даже улыбнулась.

— Страшно?

— Немного. Но интересно.

Я вскочил на своего жеребца и тронулся рядом, держа повод её лошади в руке. Сначала Елена сидела напряжённо, вцепившись в луку седла, но постепенно начала расслабляться, прислушиваясь к моим советам. Я показывал, как держать спину, как двигаться в такт шагу лошади, как чувствовать ритм.

Мы миновали городские ворота и выехали в долину. Сентябрьское солнце уже не пекло, только мягко грело, ветер нёс запахи высохших трав и далёкого моря. Елена смотрела по сторонам с жадным любопытством человека, впервые выбравшегося за привычные пределы.

— Я и не знала, что здесь так красиво, — сказала она, когда мы поднялись на невысокий холм и перед нами открылась долина с извилистой рекой. — В городе всё иначе. Стены, дома, люди. А здесь…

— Здесь начинается наша земля, — ответил я. — Та, ради которой мы всё это затеяли.

Она посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло то же выражение, что тогда, на обрыве.

— Вы никогда не жалели? — спросила она тихо. — Что ввязались в это? Что бросили всё и уехали на край света?

— Не жалел, — ответил я. — Ни разу. Хотя иногда было страшно. И тяжело. Но когда видишь, что вырастает из ничего, — это стоит всего.

Мы ехали дальше, поднимаясь всё выше в холмы. Елена освоилась в седле настолько, что я отпустил повод, и она поехала сама, сначала робко, потом увереннее. Иногда я брал её лошадь на корду, показывая, как менять темп, как поворачивать, как останавливаться.

— У вас талант, — сказал я, когда она без моей помощи провела лошадь между двух валунов.

— Это лошадь талантливая, — отмахнулась она, но по лицу было видно, что похвала приятна.

Мы углубились в предгорья, где дубы перемежались с зарослями дикого кустарника. Тропа стала уже, и я поехал впереди, раздвигая ветки, чтобы они не хлестали её по лицу. Елена следовала за мной, и я слышал за спиной её дыхание и поскрипывание седла.

Вдруг мой жеребец занервничал, прянул ушами, всхрапнул. Я натянул повод, оглядываясь. Кусты справа шевельнулись, хотя ветра не было.

— Что там? — тихо спросила Елена.

Я не успел ответить.

Из зарослей вылетела серая тень, бесшумная и стремительная. Волк — крупный, худой, с горящими голодными глазами — метнулся прямо к Елениной лошади. Кобыла взвизгнула, взвилась на дыбы, и Елена, не удержавшись, полетела вниз.

Время словно замедлилось. Я видел, как она падает, как волк, проскочив мимо лошади, разворачивается и прыгает уже на неё, на распластанное на земле тело. Слышал её крик — короткий, обрывистый.